Загрузка...

Совместимость по знаку Зодиака

Андрей Кураев. Сатанизм для интеллигенции. О Рерихах и православии. 19. Проклятие Сансары

(Том I. Религия без бога. IV. Буддизм и христианство)


Второе, уже отмеченное выше, отличие популярной теософии от классических религий Индии, состоит в ее отношении к колесу перевоплощений. "Исходная точка Пути - это искреннее отвращение к бесконечной цепи перевоплощений", - говорят буддисты. Напротив, калитка, открывающая путь в теософию, - это жажда новых перевоплощений в будущем и стремление узнать что-нибудь о своих "прежних жизнях".

Здесь разница между Западным и Восточным мировосприятием. Запад (под Западом я имею в виду Средиземноморскую культурно-религиозную экумену - от Персии на востоке до Британии на западе и от России на севере до Египта на юге) всегда был более оптимистичен.

И Индия, и Греция видели бесконечную перемену времен года. И Индия, и Греция мыслили о "космических годах". Но мыслили по-разному. В одном и том же узоре их глаза вычленяли разные фигуры. Там, где греки видели вечную весну , индусы созерцали вечную осень.

Сократ утешал своих учеников тем, что он еще раз вернется (правда, не по-теософски, не в "новом теле" - а просто все повторится в новом Космическом Году и через несколько тысячелетий тот же самый Сократ будет о том же говорить с теми же учениками). Будда, Кришна, Шанкара этим пугают : если ты не хочешь вновь претерпевать агонию смерти, избеги нового рождения и последуй тем путем, что я укажу тебе.

Греческим философам или библейским пророкам не хуже Гаутамы были известны страдания и смертность людей. Почему же ни один из них не испытал при встрече со смертью такого шока, как царевич из Бенареса? Ни в умственной, ни в сердечной одаренности им ведь тоже не откажешь. Но там, где западный мыслитель видел одну смерть, там восточный философ видел мириады смертей. Гаутама испугался не того, что он однажды умрет. Он испугался того, что так ему надо будет умирать вновь и вновь. Во дворце его уже знакомили с основами индийских религий. Он знал о множественности жизней и о том, что каждая из них заканчивается старостью, болезнью, агонией и смертью. Но вот он наконец своими глазами увидел то, через что каждому человеку приходится проходить бесконечно многократно.

Будда признается, что избрал свой путь - "из страха перед рождением, болезнью, старостью и смертью. Родиться в мир и непрерывно изменяться, чтобы испытать последнюю разлуку в смерти, чтоб умирать и снова возрождаться! Нет! если Смерть - над Временем владыка, - прочь Смерть! тогда и Времени уже не будет!"

Всю красоту буддизму придает ужас Будды перед страданием, но это ужас именно перед вечностью страдания, а не перед его наличностью, вечность же страдания - это догмат индуизма, следствие догмата реинкарнации. Этого ужаса возвращающейся муки и смерти нет в христианстве - а потому и радикализм Будды в нем не нужен. Именно идея реинкарнации, навязанная Будде индийской традицией, породила его ненависть к жизни и отказ от всякого участия в ней.

В появлении буддистского нигилизма до некоторой степени виновен индуизм. Он поставил слишком высокую цель - слить человеческую душу с Божеством, - но не дал средств. Много жизней предлагались как множество попыток для взятия непокоримой Высоты. И душа человеческая изнемогла в бесконечном кошмаре перевоплощений, которые всей своей множественностью все же не могут заполнить пропасть между Абсолютом и человеком.

И тогда Будда принес "благую весть": это ложная цель, нет пути к Брахме и не надо. Надо просто выскочить из этой карусели. Будда превратил успокоение души в Абсолюте в абсолютный покой, не зависящий от Божества и свободно достигаемый самим человеком. Собственно, и там, и там одна цель - погашение личности. Но в одном случае она гасится в полноте, в другом - в пустоте. Второй путь и логичнее и проще.

Не смерть испугала Гаутаму, но колесо перевоплощений, колесо возвращающейся смерти. Но смерть нельзя победить саму по себе. Смерть питается жизнью. Значит, чтобы избавиться от смерти - надо не жить. Хочешь меньше страдать и умирать - меньше живи. Попробуй дожить эту жизнь так, чтобы больше у тебя жизней не было.

Но закон кармы гласит, что любое зло возвращается к тебе. Значит, если я не хочу жить впредь, я не должен причинять страдание жизни другим. Для этого надо избегать деторождения-брака-зачатия-желания, ведущего к соитию. Желание плоти надо гасить мыслью, прибегая к тем самым медитациям, что описаны в предыдущей главе.

Кроме того, среди 40 канонических предметов буддистской медитации, рекомендуемых "Висуддхимагой", числятся такие: "вздутый труп, посиневший труп, гноящийся труп, изломанный труп, изгрызанный труп, труп, различные части которого разбросаны, разрубленный и разбросанный труп, окровавленный труп, изъеденный червями труп, скелет". Медитации на эти темы чисто инструментальны. К ним надо прибегать в зависимости от того, что именно кажется буддисту слишком привлекательным в женщине. Например, "посиневший труп, демонстрирующий гибель цвета кожи, благотворен для того, кто испытывает влечение к красивой коже. Изгрызанный труп, демонстрирующий разрушение прежде гордого контура выступов мяса, благоприятен для того, кто испытывает физическое влечение к выступам мяса в грудной или подобной ей частях тела".

Через женщину мы рождаемся: она - причина скорбей. И если решивший достичь "окончательного освобождения" не желает кармически сам возвращаться в мир рождений и смертей, он должен уничтожить всякую привязанность к женщине. "Разрушьте поддержку круговорота мирового бытия, воплощающую, рождающую силу - женщину! Прочь, самка, супруга, матерь!", - возглашает один из буддистских трактатов.

Именно за то, за что превозносили женщину древнейшие натуралистические верования (как мировое воплощающее, рождающее начало) и за что ее почтило в бытовом отношении индусское понимание, как раз за это самое возненавидел ее буддизм.

Да, и в христианстве было немало сказано об опасностях увлечения женскими прелестями. Но аскетические советы монахам никогда не возводились здесь в степень последних философских истин. Я хотел бы предложить для сравнения два текста. Один принадлежит Будде. "Взгляните на девушку в пору ее расцвета по 15-му или 16-му году. Не кажется ли эта сверкающая, ослепительная красота великолепной в эти мгновения? А между тем прекрасное, манящее и желанное в зтой блестящей красоте и есть не что иное, как мучение телесности. Взгляните на то же существо в другую пору ее жизни, по 80-му году: всмотритесь, какая она разбитая, согбенная, иссохшая, на клюку опирающаяся, едва плетущаяся, бессильная, выцветшая, беззубая, облысевшая, с дрожащей головою, морщинистая, темными пятнами покрытая... Вот вам ничтожество телесности! А потом, братия, взгляните на ту же сестру недугующую, тяжко страждущую, загрязненную испражнениями, поднимаемую и обслуживаемую другими. А потом взгляните на тело той же сестры на одре смертном, через день, два, три после кончины ее, как оно вздулось, почернело, предалось тлению. А потом взгляните на скелет с обрывками мяса, залитый кровью, сдерживаемый связками... Ну, что же братья? Куда же делась та сияющая, прежняя красота? куда исчезла? и как сменилась жалким, безобразным претящим ничтожеством телесного? (Терагата,60).

Второй текст принадлежит св. Иоанну Златоусту. Начинается он очень похоже: "Когда ты видишь женщину благообразную, веселую, воспламеняющую твои помыслы, то представь, что предмет твоего пожелания - земля, что воспламеняет тебя пепел - и душа твоя перестанет неистовствовать... Представь, что она изменилась, состарилась, заболела, что глаза ее впали, щеки опустились, весь прежний цвет поблек; подумай, чему ты удивляешься. Ты удивляешься грязи и пеплу, тебя воспламеняет пыль и прах". Но вот сиюминутная аскетическая задача угашения похоти достигнута, и, оказывается, Златоуст совсем не собирается догматизировать свои слова: "Говорю это, не осуждая природы - да не будет!, - не унижая ее и не подвергая презрению, но желая приготовить врачество для больных. Бог сотворил ее такою, столь уничиженною, для того чтобы показать и Свою собственную силу и Свое попечение о нас, бренностию природы располагая нас ко смирению и укрощая всякую нашу страсть, а вместе с тем - являя Свою мудрость, по которой Он мог и в грязи образовать такую красоту. Посему, когда я уничижаю естество, тогда открываю искусство Художника. Ибо как ваятелю мы удивляемся более не тогда, когда он производит прекрасную статую из золота, а тогда, когда вырабатывает точный и совершенный образ из грязного вещества, так и Богу мы удивляемся и воздаем хвалу потому, что грязи и пеплу Он сообщил отличную красоту и в телах наших явил неизреченную мудрость".

Нежелание видеть разницу духовных путей христианского мира и восточного приводит к весьма примечательным ситуациям. Например, в 1991 году издательство "Художественная литература" выпустило книжку "Будда. Истории о перерождениях". В джатаке "О заклинании тоски", включенной в состав сборника, есть следующее назидание: "Брат мой, ведь женщины - сластолюбивы, бездумны, подвержены пороку, в роду людском они - низшие. Как ты можешь испытывать любовную тоску по женщине, этому сосуду скверны?". Издательство рекомендует эту книжку "для семейного чтения"...

Да, Рерихи всех убедили в том, что Будда и Христос так похожи друг на друга... Более того, ради того, чтобы лишний раз уколоть христиан, Е. Рерих, например, пишет: "Будда высоко ставил женщину". Я был бы готов ей поверить...

Но вот однажды, чтобы убедить сомневающихся в правоте своего тезиса о том, что всякая женщина не более чем скверна, Будда провоцирует свою собственную мать (в том перевоплощении) на убийство его самого ... В другом перевоплощении - будучи царем Бенареса, Будда послал своего придворного плута сокрушить добродетель жены жреца, которая хранила верность мужу, - конечно же, ради подтверждения своей спасительной проповеди: "женщин нельзя удержать от соблазна". Кто в состоянии представить, чтобы подобные легенды слагались вокруг имени Христа? И, кстати, почему Христос, якобы учившийся буддизму в Тибете и Индии, первое чудо совершил на брачном пире? Почему он умножил радость собравшихся, умножив вино? Почему не предложил помедитировать на тему об изгрызанном трупе невесты?

Так что мне представляется, что попытка Е. Рерих обличить христианство за счет женолюбивого буддизма не отличается уважением к историческим реалиям. Буддистские тексты возглашают вполне недвусмысленно: "То же самое тело красавицы для трех существ разное: для собаки - это пища, для любовника - существо, для монаха - падаль".

Но не все буддисты стали монахами. Некоторые дерзали вступать с "падалью" в брачные отношения и рождать новых монахов для буддистских монастырей. Некоторые ламы даже решались признавать реальность своих собственных детей... "Сын Марбы по имени Додебум погиб молодым в результате несчастного случая. Он поехал с друзьями на праздник, где, вероятно, молодые люди изрядно напились, что не редкость для тибетцев. По дороге домой его лошадь, испугавшись пьяных криков, понесла, и Додебум свалился в пропасть. После его гибели Марба, во всяком случае внешне, пребывал в совершенно подавленном состоянии. Один из его учеников спросил его: "Учитель, ты учишь, что все есть иллюзия, как же тогда понять твое подавленное настроение?" - "Все так, сын мой, но случившееся - это уже сверхиллюзия!".

Итак, Н. О. Лосский имел основания предположить - "Надо думать, что буддисты, как и христиане, любят своих детей не только любовью сострадания, но и любовью, задающейся целью развивать содержательность их жизни, обогащать ее, а не вызывать в них отвращение к земному бытию".

Постепенно народное сердце согрело льдышку буддистской философии. Холодная безрелигиозная и безрадостная проповедь Будды с течением столетий начала наполняться религиозным содержанием. Мир и человек стали представляться чем-то более привлекательным и иногда даже заслуживающим любви. Гораздо более человечные нотки стали звучать в буддизме махаяны, появившемся через пять веков после смерти Будды и в самом начале христианской эры.

Если христианство на пути в "массы" что-то теряло (и реакцией на эти потери и охлаждения было появление монашества), то в буддизме наоборот. И сегодня люди, увлеченные в "паломничество на Восток", незаметно для самих себя, "контрабандой" проносят в себе огромное количество "христианских предрассудков", и проецируют в восточные афоризмы то, любовь к чему привила им христианская культура.

То же произошло в Европе и с буддистским пониманием реинкарнации. В эпоху, когда на Западе царствовал культ прогресса, индийская реинкарнация "наложившись на теософский эволюционизм, приобрела неожиданно оптимистическое звучание". Ведь "Будда побеждает смерть именно как переход к мукам новой жизни, или побеждает смерть через уничтожение самого субстрата, которым питается смерть, - самой жизни. Лишь западное сознание, когда оно соприкоснулось с этим учением, могло - в силу аксиоматической ценности для него жизни - впасть в заблуждение, приняв учение о переселении душ за благую весть о своеобразном бессмертии, о большей полноте жизни", - пишет проницательный русский философ С. Л. Франк.

Но нет этого оптимизма в индийских религиях. Именно "с переходом к идее переселения в индийской культуре воцарился чуждый Ведам пессимизм". Ранние индийские религиозные системы не знали ничего о реинкарнации. "Веды" не знают о перевоплощениях, и лишь в "Упанишадах" появляется эта идея. Но там она и называется "знанием, которое не пребывало ни с одним брахманом" (Брихадараньяка-Упанишада. YI, 2,8).

И нельзя сказать, что это новое знание преподносилось как евангелие ("радостная весть"). Оно по меньшей мере озадачивало, а при своем последовательном усвоении и просто ввергало в отчаяние. Уже в Чхандогья-Упанишаде обращает на себя внимание ответ, который дает вождю богов Индре созидающий дух Праджапати. Индра спрашивает: как найти и различить свое истинное "я". Сто лет он проводит в ученичестве, пока наконец ему не дается правильный ответ: "Если человек покоится в глубоком сне без сновидений, это - его "я", это - Бессмертное, Достоверное, Всеобщее Бытие". Индра отправляется в путь, но скоро им овладевает сомнение; он возвращается и спрашивает: "Но в таком состоянии, о высочайший, человек ведь не знает о себе: "это я", и не знает: "Они - существа". Человек предан уничтожению. Я не вижу здесь ничего обнадеживающего". - "Именно так, - ответил Праджапати, - это действительно так".

С. Н. Трубецкой - друг и ученик Владимира Соловьева и, пожалуй, лучший русский знаток истории философии, - по этому поводу заметил: "Последнее сомнение Индры относительно выгоды беспробудного сна - сампрасады - делает большую честь этому богу, так как многие из его соотечественников вполне успокаивают свои сердца в немом ничтожестве нирваны".

Переселение не ведет к спасению; скорее надо искать спасения от него самого. Отныне "сумма и сущность всей индийской философии есть скорбь метемпсихоза и способ избавления от нее".

Поэтому сугубо странен энтузиазм европейских проповедников реинкарнации. Ведь даже если есть реинкарнация, задача восточных "спасителей" (от Кришны до Будды) - найти путь, чтобы эта жизнь стала последней.

Знает эту скорбь (правда, порожденную не как таковой идеей реинкарнации, а идеями космических циклов) и Библия. Ветхозаветный мудрец Екклезиаст жалуется как раз на тот бесконечный космический возврат, который утешал Сократа. "Что было, то и будет; и что делалось, то и будет делаться, и нет ничего нового под солнцем. Бывает нечто, о чем говорят: "смотри, вот это новое"; но это было уже в веках, бывших прежде нас" (Эккл. 1,9-10). Ап. Павел называет цикл узаконенной повторности "суетой", от которой мается и стонет все творение (Римл. 8,20). Но теперь - появилась надежда, и "мы спасены в надежде" (Римл. 8,24).

Эта надежда - Христос и Его обетование: "верующий в Меня, не умрет вовек" (Ин. 11,26). Если даже на эти слова Христа посмотреть глазами человека, исповедующего философию реинкарнации, разве не очевидно, что они возвещают свободу от перевоплощений тем, кто примет Евангелие и соединится со Христом? Даже если бы Христос признавал перевоплощения - Он недвусмысленно возвестил, что "верующий в Меня" будет избавлен от морока перевоплощений. Христианину просто не нужно колесо сансары.

При этом полезно было бы помнить "кармический закон", утверждающий, что тот, кто знает более высокий путь освобождения, но следует низшему, перерождается демоном в аду... Неужели путь Евангелия, путь преп. Сергия Радонежского, путь преп. Серафима, путь апостола Павла ниже пути оккультного духознайства?

Вот современный вариант "пари Паскаля": если реинкарнации нет, а вы верите в нее и не верите Евангелию - вы готовите себе дурное будущее. Если инкарнации нет, и вы веруете и живете сообразно Евангелию - его обетования станут вашими. Если же реинкарнация есть, а вы верите не в нее, а лишь в уверение Христа, то вы будете свободны от реинкарнаций и вслед за Спасителем войдете в мир, не знающий смерти. Если же реинкарнация есть, и вы признаете ее - то вам это все равно не сулит ничего хорошего и вам все равно надо искать путь избавления от реинкарнаций, но этот путь будет пролегать уже без Христа.

Все Евангелие говорит о выборе: решайся сейчас, раз и навсегда. Прощение и благодать означают, что человек, совершивший конечное, ограниченное во времени доброе стремление души, может войти прямо в Вечность. Кармическая химчистка не нужна. Там, где не успевает сам человек, за него восполняет Бесконечная Божественная Любовь. И стакан холодной воды, во имя Христово поданный страннику, не останется без награды.

Да, у этой вести о том, что человек должен раз и навсегда решить свою участь, была и обратная сторона. Неправильный выбор больше нельзя поправить. И все же христианская проповедь прощения и ада оказалась "верой, победившей мир". Людям поздней античности она показалась более милосердной, чем вечные кармические скитания, неизвестно из-за чего начавшиеся и неясно чем кончающиеся. "Вечно, бесконечно должна блуждать душа темными коридорами, изживая свою Карму. Это - плохая бесконечность природного порядка, перенесенная и на божественную жизнь. Старое христианское сознание знало конец, исход, победу над временем, рай и ад, за которыми нет уже природного эволюционного процесса. Ад и был той дорогой ценой, которой откупались от кошмара плохой бесконечности перевоплощений, бесконечных эволюций. Но лучше даже вечный ад, чем этот бесконечный процесс", - поясняет этот выбор Н. А. Бердяев.

Лучше ощущать себя ответственным хозяином своей судьбы, и верить при этом в Бога с человеческим лицом (во Христа), чем жить с сознанием, что человек должен в бесконечных перевоплощениях в будущем изживать последствия своих бесконечных перевоплощений в прошлом.

Зло увековечивается учением о карме: ибо зло, совершенное в этой жизни, обрекает и в будущей жизни быть злым. "От учения о Карме веет кошмаром неискупленного прошлого, простирающего свои нити на бесконечное будущее". И карма не простит там, где может понять и простить Христос, сказавший о Своей миссии: "Дух Господень на Мне; ибо Он послал Меня проповедывать пленным освобождение, слепым прозрение, отпустить измученных на свободу" (Лк. 4,18).

Теософы не чувствуют себя "измученными", они не чувствуют себя грешниками, они уверены в том, что смогут сами прожить эту жизнь так, чтобы потом пожить чуток получше, а там - еще немного лучше и еще ...

Но вновь скажу - сами буддисты отнюдь не столь оптимистично смотрят на реинкарнационные коловращения. Они, как и христиане, стараются найти образ такой жизни, чтобы "не увидеть смерти вовек".

 

Андрей Кураев. Сатанизм для интеллигенции. О рерихах и православии.