Загрузка...

Совместимость по знаку Зодиака

Андрей Кураев. Сатанизм для интеллигенции. О Рерихах и православии. 31. Таинство искупления

(Том II. Христианство без оккультизма. VI. Рерихи против Евангелия)

Когда христианство приравнивают к самым диким мифам, я не смеюсь, и не ругаюсь, и не выхожу из себя, я вежливо замечаю, что тождество нельзя считать полным.

Г. К. Честертон


Последствия падения

В сердцевине любой богословской системы лежит представление о том, что есть спасение. Насколько религии или даже конфессии разнятся между собой, виднее не из сопоставления их догматических формул, говорящих о Боге, а из сравнения их сотериологических представлений. Что есть спасение; что подлежит спасению; как совершается спасение; от чего необходимо спасение, - вот круг вопросов, дающих вполне портретное представление о той религиозной системе, которая предлагается каким бы то ни было проповедником в качестве предмета рассмотрения и уверования.

Чтобы войти в мир православия, надо задать те же самые вопросы. И прежде всего: что такого произошло с человеком, что ему необходима даже не помощь, но именно спасение?

Библия на этот вопрос отвечает рассказом третьей главы книги Бытия. В последующих книгах Писания этот первичный рассказ поясняется так: "О, что сделал ты, Адам? Когда ты согрешил, то совершилось падение не тебя только одного, но и нас, которые от тебя происходим" (3 Ездр. 7,48). Или, еще короче: "одним человеком грех вошел в мир" (Римл. 5,12).

Что же произошло в результате этого вторжения?

Через человека вошла в мир смерть. И мир, и человек в Адаме потеряли Богонаполненность. Не одну - все четыре первозаповеди нарушил Адам. Он лишил себя жизни; отказался от труда и возделывания себя и мира; не распознал искушения, навязанного ему; он нарушил закон благодарения, лежащий в основе евхаристического поста .

Но, в отличие от юридических богословских схем, восточное христианство понимает грех не столько как вину перед Богом, сколько как рану, что наносит человек своей собственной душе. "Пес, который лижет ноздри свои, пьет собственную кровь, и по причине сладости крови своей, не чувствует вреда своего", - с восточной экспрессивностью говорит преп. Исаак Сирин. "Храни заповеди, или, лучше сказать, храни себя самого посредством заповедей", - поясняет основы духовной гигиены преп. Симеон Новый Богослов.

С. Л. Франк полагает, что корректнее говорить не о "первородном грехе", а о "первородном бедствии". Преп. Марк Подвижник не считает людей соучастниками Адамова греха: "мы наследовали по преемству не преступление, но смерть: ибо нельзя было нам, происшедшим от мертвых, быть живыми". Само понятие "первородный грех" вошло в богословие от Августина, увидевшем в "изначальной греховности", то есть в поврежденности, о которой говорили греческие богословы, чей язык Августин не очень хорошо понимал, "начальную виновность", peccatum originale.

Для библейского повествования чрезвычайно характерно, что разрушение в человеке начинается еще прежде Божественного осуждения первого греха. Мы помним, что есть зло - "быть одному". Зло и смерть есть разъединенность. "Сама смерть есть раскол", - говорит св. Ириней Лионский. И вот три раскола происходят в человеке.

Первый - в отношениях перволюдей. Они видят свою наготу и стыдятся . Покаянная ирония сквозит в библейском тексте, где мудрость обозначается словом "арум", а нагота - "эрум". Но стыд есть ощущение чужого взгляда как именно чужого, чужака. Двое, бывшие единой плотью и единой жизнью, - расторгаются. Это у Мильтона Адам совершает рыцарский поступок, чтобы соединиться во грехе со своей возлюбленной, уже вкусившей запретный плод. На деле грех все же не соединяет, он - расторгает. По-настоящему бес-стыдна любовь, а не беззаконие: "Любовь не знает стыда", - говорил преп. Исаак Сирин. Но отныне, по Сартру, "ад - это другой".

Второй раскол происходит в отношениях с Богом. Суть этой Богоутраты никто, кажется, не выразил так емко, как Тертуллиан. Двумя словами он назвал то, что потерял человек - "familiriatas Dei". Адам, доселе в сердце своем слышавший Божий голос, теперь воспринимает его как нечто идущее извне, снаружи. В его представлении Бог говорит к нему, обращаясь из глубины сада, в котором он "ходит" (Быт. 3,8). Бог пространственно локализуется в человеческом восприятии. И нужен будет второй Адам, чтобы напомнить: "Не придет Царствие Божие приметным образом, и не скажут: вот, оно здесь, или: вот, там. Ибо вот, Царствие Божие внутрь вас есть. И скажут вам: вот, здесь, или: вот, там, - не ходите и не гоняйтесь..." (Лк. 17,20-23).

И третий раскол - в самом человеке. Разум, отлученный от воли и духа, теряет свою целостность и неповрежденность. Не безумен ли человек, пытающийся скрыться от Бога под деревом? (Быт. 3.8)?!

Порыв к свободе, совершенный человеком в противовес основным линиям онтологической гравитации, переломал человека. Вместо свободы он нашел рабство - "Воспомяни, окаянный человече, како лжам, клеветам, разбою, немощем, лютым зверем грехов ради порабощен еси: душе моя грешная, того ли восхотела еси?" - вопрошает покаянный канон (песнь 5,1) нашу совесть.

И самое главное - человек оказался порабощен смерти. Человек нарушил замысел Божий о нем. Попытка сравняться с Творцом обнаружила, что человек и его мир не могут существовать сами из себя, но погружаются в смерть.

И более того - человек, каким он стал (и каким его Бог - не создал) уже не мог бы выжить в присутствии Творца...

"Бог поругаем не бывает. Что посеет человек, то и пожнет" (Гал 6,7). Но чтобы Бог не был поругаем, чтобы Дары Эдема не были вновь профанированы - Бог уходит из них. И подлинные слова разлучения Адама и рая обретают смысл не только как повеление Адаму "изыди вон", но и как гораздо более трагичное: "Се, оставляется вам дом ваш пуст" (Мф. 23,38). По сути не cтолько человек был изгнан из рая, но Бог был изгнан человеком с земли: место между Тигром и Евфратом осталось в распоряжении человека, но оно стало ничем не отличимым от всего остального мира. Просто вместо Царства Божия в нем бессмысленной чехардой стали сменяться царства кесарей и падишахов.

После грехопадения холодность бытия, не согреваемого Божественным присутствием, стала осязаемой. Бездеятельность человека привела к тому, что он не собрал мир и не принес его к Богу.

Мы, с ремеслами, мы, с заводами
Что мы сделали с раем, отданным
Нам? Нож первый и первый лом -
Что мы сделали с первым днем?
Слава разносилась реками,
Славу возвещал утес.
В мир - одушевленней некуда! -
Что же человек принес?

М. Цветаева

Не стоит удивляться преемственности греха Адама. Дело не в том, что Бог карает всех за грех одного. Равно как и не в том, что мы все каким-то образом еще до нашего рождения ухитрились в Адаме и вместе с ним совершить его беззаконие (к чему склоняется западное христианское богословие).

Источник, отравленный в своих истоках, несет примешавшийся ему яд вдоль всего своего течения. (Что тем более не удивительно, поскольку источник человеческой истории с каждым поколением становится скорее более мутным, нежели более чистым). И потому вполне достоверно говорит св. Феофан Затворник: "Душа наша на свет является со старым; и если не отнять от нее этого старья, она так и останется старою, не вкусив новинки".

От Адама мы унаследовали смертность, так как изначала "человек сотворен по природе ни смертным, ни бессмертным. Ибо если бы Бог сотворил его вначале бессмертным, то сделал бы его Богом, если же наоборот, сотворил бы его смертным, то Сам оказался бы виновником его смерти. Итак, Он сотворил его способным и к тому и другому" (свят. Феофил Антиохийский. К Автолику. 2,27). Сам по себе человек не имеет ни необходимости умереть, ни полноты, необходимой для бессмертия. Он обладает лишь некоей потенцией: к чему "прислонит" он свое бытие - таким и станет. И хотя у многих Отцов есть мысль о том, что человек создан изначала бессмертным, они не противоречат св. Феофилу. То бессмертие, которое дано человеку, - характеризует его неуничтожимую ипостась, а то бессмертие, которое он должен найти для себя - касается его природы. Каким будет бессмертие моей личности? Пустым и одиноким или иным?

А ипостась (личность) просто и не может умереть. Карсавин как-то подмечает, что философы, которые брались доказывать бессмертие души, начинали не с того конца. Поставить вопрос стоило бы иначе: а как можно доказать, что душа смертна? Умереть - значит распасться. Но из чего состоит душа? И из чего может состоять личность - то есть то начало, которое все вбирает в себя и все делает "моим". Даже для Канта "Я" есть трансцендентальная целостность, которая аналитически абсолютно целостна и неразложима. Но если нельзя доказать ее разложимость - значит, в принципе нельзя доказать ее смертность. Как же доказать, что душа смертна? Да, табуретку можно разломать, атом распадется на частицы, звезда раздаст свою энергию. Но принадлежит ли к этому ряду явлений мой разум, моя свобода, мое Я? Ведь для этого сначала надо доказать, что она находится где-то между табуреткой и звездой. А православная антропология как раз строится на пасхальном опыте, то есть на опыте неподверженности человека смерти...

Однако, Бог - "единый, имеющий бессмертие" (I Тим. 6,16). Нам же оно дается по Причастию. Если мы не найдем дороги к со-причастию вечной Сущности, то наше ипостасное существование останется незаполненным и обнаженным. Адам как раз и не нашел этой дороги. Естественно, что отпадение от источника жизни привело к иссяканию самой жизни.

Для понимания грехопадения и его последствий важно вот что: природа может разрушаться, а личность - нет. Может меняться, обогащаться или обедняться качественная характеристика, качественное наполнение личного бытия. Но ипостась как "самостоянье" исчезнуть не может. Если личность есть эпифеномен природы - то разрушение природы есть разрушение личности. Напротив, утверждение первичности личности по отношению к природе помогает понять и возможность и ужас вечной жизни ипостаси: если вечная и неразрушимая ипостась человека не успеет наделить атрибутом вечности свойства своей природы - она окажется голым самобытием в пустоте вечности. Личность должна овладеть предлежащей ей природой, и при этом таким образом, чтобы эту свою природу открыть для действия в ней природы единственно вечной - Божественной. Если этого не произойдет, если "скелет" личности не успеет обрасти онтологическим "мясом", не успеет стяжать такое онтологическое имение, которому не закрыт путь в вечность, то свою пустоту и замкнутость ипостась закрепит навеки и так и останется голым "само-стояньем", лишенным теплоты со-участия, со-бытия.

Такова магистральная тема православной антропологии: человек не может остаться тем, что он есть в данный момент, но должен принять участие в некоем онтологическом движении. Нетождество ипостаси и природы делает возможным для человека участие его личности в действиях не его природы - обожение.

Движение же личности в неверном направлении (грех - amartia - букв. промах ) ведет к разрушению. Это неизбежно - потому что то, что не имеет в себе жизни, рано или поздно, если лишится причастия к живому источнику, обнаружит свою мертвость.

И все же даже после падения "мы, хотя и утратив бытие по подобию Божию, не лишились бытия по образу Божию" (св. Григорий Палама ). Есть еще в человеке блики Вечности - и, значит, человек отпал от Бога не до конца. В этом - источник надежды.

Как же она может исполниться?

"Ты создал нас для Себя..."

"Славлю Тебя, потому что я дивно устроен", - восклицал Псалмопевец (Пс. 138,14). Создавая человека, Бог предусмотрел в нем место для Себя. Сложная "структура" ипостасно-природного существования человека способна дать человеку шанс на выживание даже в случае, если он получил немало смертельно греховных пробоин. И в ней же заложена возможность для того, чтобы эти пробоины заживить.

Дело в том, что в грехе человек прежде всего отпал от своей собственной природы, изменил ей. Тогда-то и появилось различие в человеке существования и сущности. И как следствие появилась изолированность людей друг от друга - раздельных "существований" единой "сущности". Вообще-то это благо для людей, ибо благодаря этой изолированности отдельный человек огражден от невольного соучастия в моральном зле остальных людей. Все же, что произошло с Адамом - произошло с нами, ибо он не просто "единосущен" нам, но "тождествосущен", т. е. в нем его существование было неотличимо от человеческой сущности, он нес в себе "родовое" начало.

Наша несамотождественность имеет и плохое последствие: добро одного человека так же не в силах искупить грехи других. Отсюда - богословский принцип: одно творение не может искупить грехи других. Лишь Бог мог бы это сделать... Но для этого Он должен был получить доступ к самой нашей сущности. "Нет природы невоипостазированной", - утверждают Отцы, не приемля платонизма. Не существует "человеческой природы", не воплощенной в конкретном живом человеке. Поэтому Бог не может исцелить болезнь нашей природы просто в мире "первообразов". Он должен получить доступ в нашу конкретную жизнь, в одном из нас найти полную готовность открыть себя перед Его исцеляющим прикосновением. Нужен был новый Адам, который, в отличие от ветхого Адама, не спрятал бы себя от Бога, а, напротив, вышел из своего местечкового комфорта навстречу Богу, откликнулся бы на Его так и не умолкнувший зов "Адам, где ты" - и сказал бы: "Воля не моя, а Твоя да будет"...

Но чтобы вся природа наша была исцелена в этой встрече - именно вся она и должна быть, во всей своей полноте в этом новом Адаме. Но после Адама не осталось на земле Человека. Остались обломки, индивидуальности, которые лишь отчасти - каждый в свою меру - владели задатками человеческой природы. И, значит, этот Сын Адама, будучи наследником его природы, не должен быть наследником последствий падения первоотца...

Как произошло Непорочное Зачатие "От Духа Свята и Марии Девы" - я, конечно, не знаю и не дерзаю вопрошать. Но необходимость именно такого пути для вхождения Нового Адама в мир связана именно с потребностью избавиться от адамова наследства.

Для исцеления человека нужно было соединение с ним самого Бога. Ведь только в Богопричастности человек становится здоровым. Однако не только в Боге воплощенном имели мы нужду - но и в Боге закланном. Здесь нужен был Крест. Почему и зачем? Cur Deus homo?

Последний враг, древний враг, с которым сражается Христос - это смерть. Бог есть жизнь. Все, что существует, все, что живет, по убеждениям христиан и по опыту любой развитой религиозной философской мысли, существует и живет в силу своей причастности к Богу. Но когда человек совершает грех, он разрушает эту связь. И тогда божественная жизнь перестает струиться в нем, перестает омывать его сердце. Человек начинает "задыхаться".

Человека, каким видит его Библия, можно сравнить с водолазом, который работает на дне моря. Вдруг, в результате неосторожного движения, шланг, по которому сверху поступает воздух, оказался пережатым. Человек начинает задыхаться. Человек начинает умирать. Спасти его можно только одним: восстановить возможность воздухообмена с поверхностью. Этот процесс и есть суть христианства.

Неосторожным движением, нарушившим связь между человеком и Богом, был первородный грех и все последующие грехи людей. Люди воздвигли преграду между собою и Богом, - преграду не в пространстве, а в своем сердце. Люди оказались отрезанными от Бога. Эту преграду необходимо было убрать. Чтобы люди могли быть спасены, могли обрести бессмертие, следовало восстановить связь с Тем, Кто только один бессмертен. Люди отпали от Бога, от жизни. Их нужно было "спасти", помочь им вновь найти жизнь, причем жизнь вечную. Это значит, что им нужно было обрести именно Бога, а не какого-либо посредника, - не пророка, не миссионера, не учителя, и не ангела.

Могут ли люди сами построить такую лестницу своих заслуг, своих добродетелей, по которой они, как по ступеням Вавилонской башни, поднялись бы до неба? Библия ясно говорит - нет. И тогда, поскольку земля сама не может вознестись до Неба, Небо склоняется к земле. Тогда Бог становится человеком. "Слово стало плотью". Бог пришел к людям. Он пришел не для того, чтобы узнать, как мы здесь живем, не для того, чтобы дать нам несколько советов о том, как себя вести. Он пришел для того, чтобы человеческая жизнь могла вливаться в жизнь Божественную, могла с ней сообщаться. И вот Христос вбирает в себя все, что есть в человеческой жизни, кроме греха. Он берет человеческое тело, человеческую душу, человеческую волю, человеческие взаимоотношения, чтобы отогрев Собою человека, изменить его.

Но есть еще одно свойство, неотделимое от понятия "человек". За эпохи, прошедшие со времени изгнания из рая, человек обрел еще одно умение - он научился умирать. И этот опыт смерти Бог тоже решил взять в Себя.

Основные образы спасения

Тайну страданий Христа на Голгофе люди пытались объяснить по-разному.

Одна из самых простых схем говорит, что Христос принес Себя в жертву вместо нас. Сын решил умилостивить Небесного Отца, чтобы тот, ввиду безмерной жертвы, принесенной Сыном, простил всех людей. Так считали западные средневековые богословы; нередко так говорят сегодня популярные протестантские проповедники; такие соображения можно встретить даже у апостола Павла. Эта схема исходит из представлений средневекового человека. Дело в том, что в архаичном и в средневековом обществе тяжесть проступка зависела от того, против кого проступок направлен. Например, если убивают крестьянина, за это положено одно наказание. Но если убивают слугу князя, убийцу ждет совершенно иная, большая кара. Именно так средневековые богословы нередко пытались объяснить смысл библейских событий. Сам по себе проступок Адама, может быть, и невелик - подумаешь, яблоко взял, - но дело в том, что это был поступок, направленный против величайшего Властителя, против Бога.

Маленькая, сама по себе ничтожная величина, помноженная на бесконечность, против которой она была направлена, сама стала бесконечной. И, соответственно, для того, чтобы оплатить этот бесконечный долг, необходима была бесконечно огромная жертва. Эту жертву человек не мог принести сам за себя, и поэтому за него ее выплачивает Сам Бог. Такое объяснение действительно полностью соответствовало средневековому мышлению.

Но сегодня мы не можем признать эту схему достаточно вразумительной. В конце концов, возникает вопрос: а справедливо ли, что вместо действительного преступника страдает безвинный? Справедливо ли будет, если некий человек поругался со своим соседом, а затем, когда на него нашел приступ человеколюбия, он вдруг решает: ладно, я на своего соседа гневаться не буду, но чтобы все было по закону, я пойду зарежу своего сына, и после этого будем считать, что мы помирились.

Впрочем, вопросы к такого рода популярному богословию возникали еще у Отцов Православной Церкви. Вот, например, рассуждение св. Григория Богослова: "Остается исследовать вопрос и догмат, оставляемый без внимания многими, но для меня весьма требующий исследования. Кому и для чего пролита сия излиянная за нас кровь - кровь великая и преславная Бога и Архиерея и Жертвы? Мы были во власти лукавого, проданные под грех и сластолюбием купившие себе повреждение. А если цена искупления дается не иному кому, как содержащему во власти, спрашиваю: кому и по какой причине принесена такая цена? Если лукавому, то как сие оскорбительно! Разбойник получает цену искупления, получает не только от Бога, но самого Бога, за свое мучительство берет такую безмерную плату, что за нее справедливо было пощадить и нас! А если Отцу, то, во-первых, по какой причине кровь Единородного приятна Отцу, Который не принял и Исаака, приносимого отцом, но заменил жертвоприношение, вместо словесной жертвы дав овна? Или из сего видно, что приемлет Отец, не потому что требовал или имел нужду, но по домостроительству и по тому, что человеку нужно было освятиться человечеством Бога , чтобы Он Сам избавил нас, преодолев мучителя силою, и возвел нас к Себе чрез Сына посредствующего и все устрояющего в честь Отца, Которому оказывается Он во всем покорствующим? Таковы дела Христовы, а большее да почтено будет молчанием".

Друг св. Григория Богослова, св. Василий Великий подчеркивает - Бог, прежде чем послать Сына Своего на землю, отпустил грехи всем нам. Значит, не смерть Сына "умилостивляет" Бога Отца и понуждает Его сменить гнев на прощение.

Если бы люди удерживались вдали от Бога лишь Его гневом за грехопадение Адама, то не произошло бы чудо Воплощения: "Ибо так возлюбил Бог мир, что отдал Сына Своего Единородного, дабы всякий верующий в Него, не погиб, но имел жизнь вечную" (Ин. 3,16).

Если бы все дело было только в прегрешении Адама и в гневе Бога, то достаточно было бы просто гласа с Небес, призывающего к покаянию и обещающего прощение. Достаточно было бы Иоанна Предтечи.

Были и другие попытки объяснить тайну Голгофы. Одна из этих схем, в некотором смысле более глубокая и довольно дерзкая, говорит об обманувшемся обманщике. Христос уподобляется охотнику. Когда охотник желает поймать какого-нибудь зверя или рыбу, он рассыпает приманку или маскирует крючок наживкой. Рыба хватает то, что видит - и натыкается на то, с чем встретиться никак не желала.

По мысли некоторых восточных богословов, Бог приходит на землю для того, чтобы разрушить царство сатаны. Что такое царство смерти? Смерть - это пустота, небытие. Поэтому смерть нельзя просто прогнать. Смерть можно только заполнить изнутри. Разрушение жизни нельзя преодолеть ничем иным, кроме как созиданием. Для того, чтобы войти в эту пустоту и изнутри заполнить ее, Бог принимает человеческий облик. Сатана не узнал тайну Христа - тайну Сына Божьего, ставшего человеком. Он считал Его просто праведником, святым, пророком, и полагал, что, как любой сын Адама, Христос подвластен смерти. И вот, в ту минуту, когда силы смерти возликовали, что им удалось победить Христа, предвкушая встречу с очередной человеческой душой в аду, они встретились с силой Самого Бога. И эта божественная молния, низойдя в ад, начинает разворачиваться там и разносит весь адский склеп.

Этот образ имеет даже более резкое, но зато и более внятное очертание. Христос сравнивается с... рвотным средством. Тело Христа стало отравой для смерти, проглотившей его - и ад "изблевал всех". Прежде Адам отравился Божией плотью, ныне - пленивший Адама. Ад не смог больше удерживать в себе людей, проглоченных им ранее.

Есть и третий образ, объясняющий события Голгофы. Землю, где живут люди, можно уподобить оккупированной планете. Так получилось, что в мире небесном в некие времена, о которых мы ничего не знаем, произошло событие Богоотступничества...

В отличие от теософов, мы не настаиваем, что доподлинно знаем его мотивы, равно как способ его осуществления. Нас тогда не существовало. Рассуждения же теософов об ангельском падении (которое в их эзотерике на самом деле оказывается "спасением") почему-то совсем не кажутся научными.

Но зато мы ощущаем и знаем последствия первичной катастрофы. Мы знаем, что в ангельском мире произошло разделение. Часть небесных духовных сил отказалась служить Творцу. С человеческой точки зрения это можно понять. Любое существо, осознающее себя как личность, рано или поздно оказывается перед дилеммой: любить Бога больше, чем себя, или любить себя больше, чем Бога. Некогда и ангельский мир встал перед этим выбором. Большинство ангелов, как полагает и библейский, и церковный опыт, устояло в чистоте и в Боге, но некоторая часть откололась. Среди них был ангел, который был создан наиболее прекрасным, наиболее мудрым, наиболее сильным. Ему было дано дивное имя - Светоносец (лат. Lucifer, слав. Денница). Он был не просто одним из певцов славы Божией. Богом Ему было вверено управление всей Вселенной.

По христианским воззрениям, у каждого человека есть свой ангел-хранитель, у каждого народа - свой покровитель. Люцифер был ангелом-хранителем всей Земли, всего человеческого мира. Люцифер был "князем земли", князем мира сего.

Библия с первых же страниц указывает, что самые страшные события космической летописи происходят из-за человека. С точки зрения астрономии или геологии прошлого века человек - не более, чем плесень на поверхности незначительного небесного тела, расположенного на окраине Галактики. С точки зрения богословия, человек настолько важен, что именно из-за него вспыхнула война между Богом и Люцифером. Последний считал, что во вверенном ему хозяйстве люди должны служить тому, кто этим хозяйством управляет, то есть ему, Люциферу.

Через грехопадение человек, к сожалению, впустил в свой мир зло, и мир оказался отъединен от Бога. Бог мог обращаться к людям, мог напоминать им о Своем существовании - но издалека. Всю трагедию до-христианского мира можно выразить простой фразой: "был Бог - и были люди", и они были порознь, и между ними была некая тонкая, невидимая, но очень прочная стена, не позволявшая человеческому сердцу по-настоящему соединиться с Богом, не позволявшая Богу навсегда остаться с людьми. И вот Христос приходит в зраке (в образе) раба, как сын плотника. Бог приходит к людям, чтобы в некотором смысле "изнутри" поднять восстание против узурпатора.

Ту небесную блокаду, о которой шла речь выше в связи с "религиями космоса", и желает прорвать Христос. Для этого он приходит сюда неузнанным, и для этого умирает на кресте, "освящая воздушное естество". В результате Его служение определено св. Афанасием Великим так: "Он разбил стену разделения". И тем самым совершил "всемирное спасение" - pankosmios soteria - как оно именуется у преп. Андрея Критского.

В общем, как верно сказал Честертон, "Лишь христианство поняло, что Бог должен быть не только царем, но и мятежником".

Четвертый же и наиболее глубокий способ толкования тайны Голгофы уподобляет Христа врачу. Святой Василий Великий так и говорит: Христос приходит для того, чтобы, подобно опытному врачу, связать воедино распавшуюся человеческую природу. По слову же преп. Макария Великого, Христос приходит, чтобы "исцелить человечность ". В грехопадении мы раскололись на противостоящие "индивидуальности" - и Спаситель приходит, чтобы воссоединить людей между собой: "Он сделался плотью нашей всеобщности", - пояснял св. Иларий Пиктавийский.

Дело в том, что у греха есть не только моральные приложения, но и онтологические последствия. И эти последствия столь глубоко въелись в жизнь человека, что не могли быть стерты извне. "Если бы за прегрешением не последовало и тление - то было бы достаточно прощения и покаяния. Но смерть привилась к телу. В прощении сказалось бы могущество повелевшего, но человек стал бы только тем, чем был Адам, и благодать ему была бы снова подана только извне", - так излагает о. Георгий Флоровский сотериологию св. Афанасия Великого.

Бог же желает только одного - дать нам Себя; в Своей любви Он дарует Себя нам. Бог, ставший человеком, дает нашему естеству ту Богонаполненность, которую выронил Адам. Для того, чтобы исцелить именно нас - Он должен был стать человеком (только так Божество Творца могло бы влиться в тварный мир). Но чтобы привести нас к Вечной Жизни, Спаситель должен был иметь в себе всю полноту именно Божественной жизни. Если бы одно из этих условий не было выполнено - Христос становился бы таким посредником, который не соединяет, но разделяет собою. Если Христос лишь Бог, но не человек - значит, Бог так и не смог приблизиться к нам, не стал ближе к людям. Если Христос не Бог - значит, лучший из мира людей не возмог взойти на Небо. А значит - Небо не становится ближе. Если же Христос и не Бог, и не человек, а некий промежуточный дух, то Творец оказался заслонен от нас небожественным Христом. Посредник может соединять, а может изолировать.

Христос, который и не Бог, и не человек ("Христос" теософии и гностиков), оказывается прочным слоем изоляции, который разделяет Бога и человека.

Особенно хорошо это видно в самой продуманной гностической системе - у Василида. По его мнению, вечным может быть только статичное бытие. Чтобы войти в состояние вожделенной статики, каждая реальность должна найти свое место в мироздании, чтобы не стремиться к тому, что выше ее, и не служить тому, что ниже ее. Бытие тварного духа может быть счастливо, только если оно не простирается за свои пределы. Соответственно, Христос - это чрезвычайно сложный космический комплекс, который после воскресения разнес все свои составные части по нужным этажам космической иерархии (исключая, конечно, Единого Бога, к Которому, согласно Василиду, Христос и не имел никакого отношения). Таким образом, Христос, указавший людям их истинное место в мироздании, оказывается гасителем недолжной тяги человека к Высшему Богу. Впрочем, по Василиду, Христос поставил на место не только людей, но и "Архонта Огдоады" - того Духа, который был библейским Творцом, Творцом материального мира. Чтобы смирить сего "Архонта", Христос, понимаемый Василидом как его сын, открыл ему тайну о том, что тот все же отнюдь не Единое и Изначальное Божество.

На деле же Христос, напротив, предлагает Своим ученикам "алкать и жаждать" того, что явно выше их самих. В человека вложена тяга к росту. Эту жажду превосхождения собственного чина бытия надо не затушить, но направить к Истинному Благу и направить должным путем - через смиренное и благодарное принятие благодати.

Чтобы человек мог законно выйти за пределы своего естества, Бог должен выйти ему "навстречу" из Своей собственной трансцендентности. Для этого "Он выходит из Своей природной Сокрытости" (преп. Максим Исповедник).

Да, Бог - это покой, это Абсолют, это Плерома, находящаяся по ту сторону всякого движения, и "нет в Нем ни тени перемены". Но вот Дионисий Ареопагит вдруг говорит: "благочестиво думать, что Он движется. Ведь Он всяческое ведет в сущность. Дозволительно славить и движение Бога".

Но просто движение Бога в сторону человека еще не означает, что человек может быть спасен таким, все-таки, внешним по отношению к нему, действием. Человек должен принять участие в примирении с Творцом.

Бог не может спасти человека без согласия человека. Бог желает привлечь человека к Себе, желает дать ему возможность участвовать в бытии за пределами его самого. Однако в каждом человеке есть частица, не желающая выходить за свои собственные пределы. Она не хочет умирать в любви, она предпочитает на все смотреть с точки зрения своей собственной маленькой пользы. С этой частицы и начинается умирание человеческой души. Мог ли Бог просто удалить неким ангельским скальпелем эту раковую опухоль, гнездящуюся в человеческой душе? Нет, не мог, потому что Бог создал людей свободными, и потому не стал бы уродовать собственный образ, который Он вложил в человека.

Человек должен вполне, всецело желать соединения с Богом. Но более всего оказалась повреждена вследствие греха именно наша воля . Спасти человека - значит обновить его волю, дать ей возможность непреткновенно стремится ко Благу. Но дать ей исцеление невозможно, если сама воля не устремлена к Нему. Человеческую волю исцелить может только Бог. А Бог не может исцелить человека, если воля последнего не стремится к Нему всецело. Это и есть очевидный парадокс христианской сотериологии: чтобы приносимый от Бога Дар оказался действенным, он должен уже действовать в человеке...

Но ведь даже Адам, который жил в мире до катастрофы и который обладал еще неискореженной человеческой природой, оказался не в состоянии достичь подлинного соединения с Творцом. Что же ожидать от его потомков?

Задача спасения кажется неразрешимой...

Но Логос находит выход: в единой, безгрешной и Божественной Личности должны быть соединены две природы, свободно, по своей воле стремящиеся друг ко другу - и тогда в этом Посреднике и произойдет истинное исцеление. Сын Предвечного Отца две тысячи лет назад стал сыном Марии для того, чтобы здесь, в человеческом мире, появилась хотя бы одна душа, способная сказать Богу: "Да, возьми меня, я ничего своего не хочу иметь, воля не моя, но Твоя да будет".

Здесь вновь надо напомнить, что православная мысль различает две воли в человеке. Есть воля природная - это то, к чему стремится человеческая природа сама по себе. Телу свойственно стремиться к исполнению его природных потребностей; у души - свой хлеб. Личное же произволение человека решает, какой из импульсов его природы (несмотря на то, что все они сами по себе добры, в них есть своя иерархия) будет реализован в действии именно сейчас и именно таким-то образом. То, что естество требует через определенные промежутки времени еды, - это естественно и безгрешно. Но моё личностное произволение должно решить, как я буду исполнять волю желудка: потерплю ли еще немного, украду ли нужный мне кусок, пойду заработаю деньги или буду просить милостыню.

Моя душа стремится к духовному знанию, но от моего личностного решения зависит - к какому источнику она припадет для удовлетворения своей жажды. Будет ли она пить из грязной лужи магии и шамбализма или же обратится к чистой воде Евангелия?

И грех, оказывается, может родиться даже тогда, когда и природная воля и личное произволение стремятся к добру. Например, если человек желает пойти помолиться - он желает блага. Но он может этого желать не вовремя и некстати. Вспомним слова Христа о том, что бывает нужно отойти от церковного порога для того, чтобы примириться с ближним.

Так произошел и первородный грех. Ева желала добра, но избрала неверный путь к его достижению. Собственно, произволение человека может исполнять по отношению к природной воле (которая всегда ориентирована к добру) роль топора, подложенного жюльверновским Негоро под компас. Она может отклонить природную ориентацию на добро, указать добро там, где его нет. Если личная воля (которую преп. Максим Исповедник называет "гномической") видит добро там, где его нет, или же боится в данный момент того, в чем нет опасности для души, то она создает свою вселенную, свой мир. Каждый предмет в нем имеет не вполне тот смысл, который вложен в него истинным Творцом. Это мир измышленных смыслов. Этот придуманный смысл реальности преп. Максим называет logos phantastikos. Эта работа сознания человека по придумыванию иного, небожьего "добра" приводит к ложным действиям, истекающим из природной воли. Вспомним, как Ева "примыслила" вожделенность древа познания для своего желудка.

Так вот, если произволение исказило смысловую картину мира и направило природную энергию на достижение добра там, где его нет (или где оно есть не во всей своей полноте, или его нет именно сейчас, в этой ситуации), - человек совершает грех. Если однажды личностное произволение исказило действие человеческой природы, дальнейшее прекрасно описывается пословицей: "Посеешь поступок - пожнешь характер, посеешь характер - пожнешь судьбу".

Природная воля привыкает к тому, что ее стремления реализуются именно таким путем и именно при таких обстоятельствах. И природная энергия как бы застывает, закрепляется в той конфигурации, которую ей изначально придало личностное произволение. Так от человеческого греха начинает уродоваться человеческая природа. Изуродованная природа уже начинает влиять и на личностное произволение. И хотел бы вдруг человек в минуту покаянного просветления избавиться от греха, но уже не может. Ссохшаяся в привычном грехе природа резко ограничивает свободу личностной воли. Воля, становящаяся все более бессильной перед лицом порожденного ею греха, все более пленяется "страстью".

В свою очередь, эта природа, ставшая, говоря святоотеческим языком, "удобопоползновенной ко греху", передается одним ее носителем другому - от родителей к детям.

Так как же вырваться из этой спирали несвободы?

Чтобы "исцелить человечность", Бог-Сын в Свою Личность берет нашу изуродованную грехом природу. Со Своей ипостасью Он соотносит человеческую природу. Любое стремление человеческой природы Христа не может перейти в действие без согласия Его Божественной Личности. Но Ипостась Логоса не может создавать мир "фантастических логосов". И, значит, через абсолютную непогрешимость, неподверженность ко греху Своей ипостаси Логос выпрямляет искореженность человеческой природы.

Приняв человеческую природу в Божественную Ипостась, Бог освободил ее от рабства "страстям". Человеческая природа получила возможность действовать так, как свойственно ей самой, без тех обманов, которые развешивает перед ней гномическая воля падшего человека.

Так была сохранена свобода человеческого действия и при этом достигнута открытость человека для действия в нем Бога.

Это освобождение было достигнуто за счет того, что во Христе не было человеческой гномической воли. Личностное произволение Христа есть произволение Личности Сына Божия.

В глубинах человеческого бытия было совершено исцеление. Но каждый из нас оказался носителем того, что не было воспринято Христом - носителем человеческой личности (только одна Личность была во Христе; она Одна ипостазирует действия обеих природ Богочеловека; собственно человеческой личности во Христе нет). По ясной мысли, высказанной св. Григорием Богословом, "что не воспринято (Христом), то не уврачевано, но что соединилось с Богом, то спасается".

Христос не может подменить собою личный выбор каждого из нас. Поэтому от личностной воли каждого человека зависит, сможет ли он сделать своим достоянием ту общечеловеческую победу, которую одержал Спаситель. Его победа не "вменяется" нам, как учит западная схоластика; ее плоды должны быть жизненно, личностно усвоены нами.

Если же мы готовы открыть свою волю для приятия дара Христова, Бог дает нам нашу же исцеленную, преображенную в Божественной благодати человеческую природу в тех таинствах, которыми человек присозидается к Церкви как к Телу Христа. Эта новая природа вместе с божественной Благодатью начинает действовать в нас и освобождает уже личностное произволение от рабства "естеству падшего Адама". Человек выпрямляется, открывает свою волю для Бога и оказывается способен принять в себя токи бессмертия.

Так Христос Своей Собственной неизменностью в добре исцеляет людей. Таинство нашего спасения состоит в том, что Бог вбирает в себя человеческую природу (преображая ее, но не уничтожая, не растворяя в себе), и затем дает нам ее преображенною так, что мы можем быть не только "новыми людьми", но и "причастниками Божеского естества" (2 Петр. 1,4). По краткой формуле св. Афанасия Великого - "Бог стал человеком, чтобы человек стал Богом".

Таково осмысление православным богословием мистерии Боговоплощения.

Гефсиманское борение и Голгофа

Но есть еще и мистерия Голгофы. Христос должен не просто иметь в себе человеческую природу с присущей ей человеческой волей. Для того, чтобы исцелить человеческую волю, Спаситель должен иметь эту волю действующей в Себе Самом. И весь дальнейший путь Христа - это путь со-действования, согласования действий человеческой воли и воли Божественной.

Христос принял человеческое естество через рождение от Марии. Дальше началось таинство обожения человеческой природы Христа. Он с самого рождения своего Бог. Он располагает, с одной стороны, божественным сознанием, божественным "Я", а с другой стороны - человеческой душой, которая развивается, как у каждого ребенка, юноши, молодого человека.

Но есть последняя грань дарения, отдачи. Это отдача не части себя, но всего. Отдача жизни. В такой, всецелой отдаче, в жертве не остается уже никакого пространства, которое было бы только "своим", которое было бы загорожено от Того, к Кому идет человек своей любовью. Человек должен сам, изнутри своей собственной природы, снять все преграды, которые отделяют его от Бога. То есть человек должен научиться любви, а любовь - это очень опасный подвиг. В любви человек теряет самого себя. В некотором смысле всякая серьезная любовь близка к самоубийству. Человек выходит за свои собственные пределы.

Для полного преображения природной воли человека Иисуса Христа Божеством Логоса нужна была эта последняя отдача. Нужна она была и для того, чтобы Богочеловеком был принят в Себя и тем самым исцелен, освящен не только человеческий опыт жизни, но и человеческий опыт смерти. "На час сей Я и пришел в мир".

Но Он пришел в мир с жизнью, Он - по настоящему живой. А в каждое живое существо Бог вложил боязнь перед смертью. Смерть - это то, что не есть Бог. Бог есть жизнь. Каждой человеческой душе, каждой живой душе вообще свойственно бояться того, что очевиднейшим образом не есть Бог. Смерть - очевиднейшим образом не есть Бог. И вот человеческая душа Христа боится смерти - не трусит, а противится ей. Поэтому в Гефсиманском саду человеческая воля и душа Христа обращается к Отцу со словами: "Душа Моя скорбит смертельно... Если возможно, да минует Меня чаша сия; впрочем не как Я хочу, но как Ты..." (Мат. 26, 38-39).

А ведь та смерть, что предстояла Христу, была не обычной человеческой кончиной. Я не имею в виду мучительность крестной казни (которую Цицерон назвал самой страшной из пыток, придуманных человечеством). Дело в том, что каждый человек в течение своей жизни постепенно привыкает к смерти. Ее ростки он носит в себе изначала, и растит их едва ли не всю свою сознательную жизнь. Там, где есть грех, там есть тень смерти. Человек еще при жизни свыкается со смертью. Но во Христе не было привычки грешить, а значит, и привычки умирать. Ему предстояло войти в радикально чужой опыт.

И потому с небывалой ранее в людях силой подымается в душе Христа протест против смерти, к границе которой Он подошел (именно так: обычно смерть подходит к людям, Христос же Сам подошел к ней). Тот, Кто в Себе несет "жизнь с избытком" (Ин. 10,10), знает, что Ему предстоит пережить не просто физическую смерть - Ему предстоит войти во владения сатаны, в ад. Он знает, что разрушит империю врага, знает, что воскреснет. Знает - умом. А сердце протестует против той конкретной черной реальности, к границе которой подошла душа. И потому кровавый пот стекает с Его лица.

Это безгрешный, природный страх. И он преодолевается не потоком благодати, льющейся в душу Иисуса от Его Божественной природы. Он преодолевается изнутри. Человеческий страх побеждается человеческой решимостью. Страх человеческой души побеждается решимостью человеческой воли.

Итожа понимание спасения преп. Максимом Исповедником, С. Л. Епифанович пишет: "Все дело нашего спасения Логос произвел не творческой энергией Своей, которою Он все охватывал и объединял еще до воплощения, а Своей человеческой волей, которою Он произвел нравственное объединение через естественное устремление к Богу произволения и объединение его с волей Божией, словом, через все то, что было в воле и первого человека, но что не было им осуществлено".

И лишь затем, когда "человек Иисус Христос" (1 Тим. 2,5) прорвался сквозь страх смерти и принял волю Отца, Ему было дано благодатное утешение и укрепление. Благодать не играла здесь роль анестетика. С болью Христос должен был остаться один на один.

В этот момент переступается последняя грань, которая могла отъединить человека от Бога - опыт смерти.

В результате, когда смерть подступает к жизни Христа, пробует ее раздробить и уничтожить, она не находит в ней для себя никакого материала. По уже знакомому нам определению святого Иринея Лионского, смерть - это раскол. Это прежде всего раскол души и тела, а также вторая смерть, которая по христианской терминологии есть раскол души и Бога. Вечная смерть. Так вот, когда этот раскол, этот клин, пробует утвердиться, найти свое место во Христе, оказывается, что ему там нет места. Он там застревает, потому что человеческая воля Христа через Гефсиманское моление подчинилась божественной воле, всецело соединилась с ней.

Св. Григорий Нисский так поясняет происшедшее: "Божество и до плоти и во плоти и по страдании всегда одинаково как неизменно сущее и вовек пребывающее, а во время страдания естества человеческого привело в исполнение домостроительство о нас, разлучив на время душу с телом, но не отделившись ни от той ни от другого из принятого Им однажды в единение, чтобы всему естеству человеческому дать начало к воскресению из мертвых". "Через воскресение Христос соединяет в целости человеческое естество, смертию разделенное на две части - душу и тело".

Клин смерти не смог отделить душу Христа от Божественной Ипостаси Сына Божия и, как следствие, человеческая душа Христа оказалась до конца неотделима от Его тела. Ведь в смерти Его душа и тело отделились друг от друга, но не от Слова. И поэтому происходит почти немедленное воскресение Христа. "Посредством воскресения соединяет все разъединенное Тот, Кто есть едино обоими. Собственной неразделимостию и разделенное приводит в единство", - богословствует св. Григорий Нисский.

Для человека это означает, что отныне его смерть становится не более чем эпизодом его жизни. Поскольку Христос нашел путь выхода из смерти, это означает, что если человек последует за ним, образно говоря, "вцепится в его одежды", то Христос протащит его через коридоры смерти, и смерть окажется не тупиком, а просто дверью. Именно поэтому апостолы говорят о том, что смерть Иисуса Христа есть важнейшее событие в их личной жизни.

Таким образом, спасение мы обретаем не смертью Христа, но Его воскресением. "Тление изгоняется натиском жизни". Христос не просто "претерпевает" муки, нет - Он вторгается в область смерти и присозидает человечество к источнику бессмертной жизни - к Богу. Христос не страдательное орудие, через которое Промысл "умилостивляет" Отца. Нет, - Он активно созидает наше спасение.

Крест есть жертвоприношение, не только жертва. Жертва есть не столько пожертвование, сколько посвящение. Бог дарит Себя людям. Человек вверяет Себя Богу. Совместное, жертвенное, любящее сотрудничество воли Бога и человека - это Литургия ("совместное служение"): "На Голгофе священнодействует воплощенное Слово".

Важно не столько то, что Он умер, сколько то, что он вырвался из смерти. "Сильна как смерть любовь", - говорит Песнь Песней (8,6). Воскресение Христа подтверждает: бытие любви делается сильнее наличия смерти.

Мы спасены Воскресением Христа, а не Его Распятием. "Возмездие за грех - смерть", - свидетельствует Апостол (Римл. 6,23). И разве может следствие устранить причину? Смерть - следствие греха. И смерть не может устранить грех. Спасает не смерть. Спасает Воскресение Господа ("... спасает Воскресение Иисуса Христа" - 1 Петр.3,21).

Поэтому и празднует Церковь день Воскресный, а не день казни. "Не смерть Христа как таковая дала миру жизнь, но Сам Христос, но то, что и в смерти Его было живым и бессмертным". Не от убийства, не от беззакония спасение - а от того, что Жизнь оказалась сильнее.

В Себе Он сломал жало смерти, которому дал проникнуть в Себя. Он "первый на Себе Самом разрешил болезни смерти" , - а тем самым "Самим Собою проложил нам путь к воскресению из мертвых".

Таким образом, по мысли византийских мыслителей, во Христе преодолеваются три преграды, отделявшие нас от Бога. Мы были отделены от Бога по природе, а также через совершение греха и принятие смерти. Теперь же "Спаситель соделал, чтобы истинно сообщались и непосредственно приходили к Нему, уничтожив одно за другим все, что препятствовало сему; одно (расстояние природ) - приобщившись человечеству; другое (грех) - смертию на кресте; и последнее средостение - владычество смерти - совершенно изгнал из природы воскресением. Посему Павел говорит: последний враг испразднится смерть (1 Кор. 15,26)", - пишет последний великий византийский богослов Николай Кавасила.

И это происходит лишь однажды за все "веки веков" - "при Понтийстем Пилате". Христос - "последний (eshatos) Адам" (1 Кор. 15,45). После Него не потребуется никаких "новейших заветов".

Если бы Христос спасал людей проповедью, - действительно, можно было бы принять идею "аватар", вновь и вновь приходящих в мир, чтобы научить людей, забывших заповеди. Но Христос пришел, чтобы соединить с Богом человечество. Это соединение не смогло разорвать даже распятие. Неужели же просто ход времени сможет так истереть эту связь человека с Богом, что понадобится "новое Воплощение"? Нет, апостол Павел свидетельствует - "Кто отлучит нас от любви Божией: скорбь, или теснота, или гонение? Ибо я уверен, что ни смерть, ни жизнь, ни Ангелы, ни Начала, ни Силы, ни настоящее, ни будущее, ни высота, ни глубина, ни другая какая тварь не может отлучить нас от любви Божией во Христе Иисусе, Господе нашем" (Рим. 8,35-39) Итак, "ни настоящее, ни будущее", ни веки веков не могут разделить человечество с Искупителем, который "однажды принес в жертву Себя Самого" (Евр. 7.27). Св. Григорий Нисский также пишет о Христе: "Единожды вошедший во вселенную". Св. Григорий Богослов говорит о том же: совершилось "очищение не малой части вселенной и не на малое время, но очищение всего мира и очищение вечное".

Да, правду говорит А. Клизовский: "Темные признали Христа так, чтобы закрыть возможность признания следующего Учителя, ибо формула "такого как Христос не было и не может быть" закрывает человеку дальнейшее движение вперед, а темным только это и нужно, для этого они и признают Его". "Темные" Святые отцы, невежественные почитатели Оригена св. Григорий Нисский и св. Григорий Богослов, подобно апостолу Павлу, были убеждены, что Воплощение и Жертва Христа делают ненужным какие бы то ни было явления "аватар" в будущем. Как сказал апостол Павел (Евр. 7,24) - "Сей, как пребывающий вечно, имеет и священство непреходящее" и не переходящее ни к какому "грядущему Майтрейе" или "Владыке Шамбалы".

Итак, по воззрениям Святых Отцов, смысл спасения в том, что в человеческой жизни (и в человеческой смерти) не осталось ничего, что могло бы разлучить человека и Бога. Все человеческое принято Им в Себя, чтобы обогатить нас Его Божеством, Его Вечностью и бессмертием. А потому хотя и теперь "мы умираем прежнею смертию, но не остаемся в ней" (св. Иоанн Златоуст). Через смерть теперь можно проходить к Жизни. Как пребывание Христа в могиле было ограничено "тридневием смерти" (triduum mortis) - так и тем, кто сочетался со Христом, Господь не даст увидеть тление (Пс. 15,10).

Быть христианином

Смысл пришествия Христа в том, чтобы жизнь, которой живет Бог, оказалась отныне доступна людям.

Но этот дар надо еще уметь принять. "Объективное" спасение человечества во Христе надо суметь сделать своей "субъективной" реальностью, или, говоря языком психологии, интериоризировать его.

Уже приводимый выше образ Чернобыля можно вспомнить вновь. Облучившиеся люди страдают не потому, что на них гневается и никак не может простить некое начальство в Москве. Представим, что в зараженную зону привозят вновь созданное противоядие. Его готовы раздать всем и бесплатно. Приехал уникальный врач, готовый бесплатно делать операции. Но этого мало. Надо оповестить население зоны - где именно можно взять лекарство, какое оно и каким образом его нужно и можно использовать для достижения максимальной действенности.

Лекарство, принесенное врачом, не может помочь тем, кто не желает его принять; тем, кто не был оповещен о появившейся возможности исцеления; тем, кто считает, что он не болен и потому не нуждается ни в каких необычных лекарствах; тем, кто слишком далеко от места появления врача; наконец, тем, кто не соблюдает правила эффективного использования лекарства (действенность которого, предположим, совершенно несовместима с употреблением водки).

"Лекарством бессмертия" называл Причастие ученик ап. Иоанна св. Игнатий Богоносец в конце I века. "Я есмь хлеб жизни. Хлеб же, сходящий с небес, таков, что ядущий его не умрет. Я хлеб живый, сшедший с небес; ядущий хлеб сей будет жить вовек; хлеб же, который Я дам, есть Плоть Моя, которую Я отдам за жизнь мира. Тогда Иудеи стали спорить между собою, говоря: как Он может дать нам есть Плоть Свою? Иисус же сказал им: истинно, истинно говорю вам: если не будете есть Плоти Сына Человеческого и пить Крови Его, то не будете иметь в себе жизни. Ядущий Мою Плоть и пиющий Мою Кровь имеет жизнь вечную, и Я воскрешу его в последний день. Ядущий Мою Плоть и пиющий Мою Кровь пребывает во Мне, и Я в нем. Как Я живу Отцем, так и ядущий Меня жить будет Мною... С этого времени многие из учеников Его отошли от Него и уже не ходили с Ним" (Ин. 6,48-66).

И сейчас эти слова Христа вызывают немало нареканий. Христос не сказал: вырастите себе на земле Хлеб Жизни. Он сказал, что принес этот Хлеб с небес. Он не сказал, что само наличие такого Хлеба на земле автоматически превращает ее в рай. Он сказал, что те, кто придут вкусить этот Хлеб, наследуют бессмертие. Он не сказал, что людям достаточно лишь узнать о том, что Христос учил о Хлебе Жизни - и они наследуют эту Жизнь. Он сказал, что надо его есть.

В результате нехристиане и поныне обвиняют христиан, во-первых, за то, что они проповедуют слишком легкий путь спасения и, во-вторых, за то, что христианский путь легок не настолько, чтобы гарантировать спасение всем, даже атеистам. Евангелие возвестило, что никто не может быть спасен через исполнение прежних религиозных законов, но только через веру, привлекающую благодать - и это вызвало дружный хор нападок как со стороны религиозных законников, так и со стороны неверов.

Христианский путь спасения кажется и слишком легким, слишком широким, и в то же время недостаточно широким для того, чтобы возвестить неотвратимость всеобщего спасения. Блаватская упрекает христиан за то, что они убеждены в спасительности Христового приношения. Ей кажется безнравственной и кощунственной вера в то, что сам акт уверования в Евангелие и в Христа как Спасителя может очистить человека от его грехов. Неужели такое малое дело как исповедание веры во Христа может спасти человека? И тут же Блаватская возмущается противоположным: почему христиане не верят, что спастись могут вообще все, даже те, кто не поверил Евангелию?

Меру справедливости каждого из этих обвинений мы еще выясним. Пока же стоит заметить их внутреннюю несовместимость. Их сочетание слишком уж напоминает чисто базарную сцену: "как ты посмела так дешево купить эту вещь, если мне она не досталась?"

Христос сравнивал тот новый порядок вещей, который Он принес на землю, с закваской в тесте, с зерном, брошенным в землю. А Ему говорят, что это зерно он бросил не на ту грядку - надо было в Индии, а не в Палестине. Но в том-то и дело, что когда апостольские зерна были принесены в Индию - там они и не взошли...

Люди же, обходящиеся без этого Хлеба, говорят, что это - странное и ложное учение. Они говорят, что Христос не является истинным Спасителем, потому что они не знакомы с опытом Пасхи. Но логично ли усомниться в действительном существовании врачей и медицины только на том основании, что, несмотря на молву об их существовании, ты все-таки страдаешь от своей болезни? Для того, чтобы болезнь излечилась, нужно не только существование врачей, но и желание у них лечиться. Желает ли человечество лечиться у Христа? Многие люди, народы и культуры сказали: не желаем.

Вновь напомню: земля была блокированной планетой, и прорыв произошел сначала в одном месте, чтобы, начиная от него, царство света могло распространяться по земле.

Если бы речь шла просто об объявлении амнистии с Небес, был бы справедлив упрек в избранности спасения. Если амнистия возглашена всем, почему же только христиане считают себя спасенными? Но в том-то и дело, что обновление человеческой природы, принесенное Христом, надо суметь еще вобрать в своего "внутреннего человека". "Для сего преклоняю колени мои пред Отцем Господа нашего Иисуса Христа, да даст вам крепко утвердиться Духом Его во внутреннем человеке, верою вселиться Христу в сердца ваши, дабы вам исполниться всею полнотою Божиею" (Еф. 3,14-19).

Если кто расслышал слово проповеди и позволил "вселиться Христу в сердце" свое, он получил защиту от радиации смерти. Значит, тот труд, который ожидается от христианина, - это труд слышания и раскрытия. Сама вера, через которую входит Христос в сердце, есть дело, есть реальный и трудный поворот души.

В апостольских посланиях хорошо заметно, что вера понимается отнюдь не как пассивное согласие признать что-то за истину. Ап. Павел пишет: "Верою Авраам принес в жертву Исаака" (Евр. 11,17). А апостол Иаков о том же самом событии утверждает противоположное - "Не делами ли оправдался Авраам, возложив на жертвенник Исаака, сына своего" (Иак. 2,21). Павел настаивает - "Верою Раав блудница, с миром приняв соглядатаев, не погибла с неверными" (Евр. 11,31). Но Иаков говорит - "Подобно и Раав блудница не делами ли оправдалась, приняв соглядатаев" (Иак. 2,25).

Это разноречие помогает понять, что вера для священных авторов и есть дело. Вера сама есть событие. Событие веры, растворенное в покаянном обороте, есть "та перемена ума, что делает видимое вновь проницаемым для невидимого".

Подобное определение веры мы встречаем в Послании ап. Павла к Евреям. "Есть же вера уповаемых извещение, вещей обличение невидимых" (Евр. 11,1) - говорит церковнославянский текст. По русски: вера же есть осуществление ожидаемого и уверенность в невидимом.

Славянскому слову "извещение" и русскому "осуществление" соответствует греческое ipostasis и латинское substantia . Преп. Максим Исповедник поэтому дает такое определение веры: "Вера есть ипостась вещей, превышающих ум". В современном экуменическом переводе Библии на французский язык интересующий нас стих из послания Павла звучит так: "la foi est une maniere de posseder deja ce que l'on espere" (Вера есть способ обладания тем, на что надеешься).

На философский язык павлово определение можно перевести как субстанциирование ожидаемого.

Чего ожидают христиане? - жизни будущего века, жизни в Боге. Она и о-существляется верою. Вера "доводит до несомненности в уповании". В вере человек лицом к лицу соприкасается с тайной будущей жизни.

Вера есть "алетейя" - непотаенное проступание Сути, есть реальное прикосновение к последней Святыне. Мы можем вспомнить здесь хайдеггеровский анализ платонова учения об Истине, а можем просто обратиться к тому же преп. Максиму: "Истина есть не подлежащее забвению". Эта суть, которая стоит за миром преходящих феноменов, и есть истина (а-летейя), и к ней приводит человека вера.

Человек распознает присутствие Бога в мире, в своей судьбе, в своем сердце. Вера, утверждающая центр личной жизни в служении Богу, научается в суматохе различать нравственные ориентиры, проявленные мыслеволения Творца - "у совершенных чувства навыком приучены к различению добра и зла" (Евр. 5, 14).

Целокупная формула православного понимания подвига веры дана в словах Христа: "Блаженны чистые сердцем, ибо они Бога узрят" (Мф. 5,8).

Значит, для принятия дара спасения нужен труд по очищению своего сердца. Как проходить этот труд - об этом можно узнать из "Добротолюбия", из писем и книг св. Феофана Затворника, вообще из всей необозримой аскетической православной книжности.

Православный человек может согласиться со многими упреками, что высказывает Е. Блаватская в адрес протестантского миссионерства в Индии. Действительно, протестантизм, понимая веру как простую уверенность в правоте Евангелия, способен породить такое самоощущение, что человек будет считать себя спасенным просто потому, что он не спорит с Писанием. В таком случае слышанием о Христе он подменяет реальную жизнь во Христе.

Но большая часть упреков Блаватской теряет свою силу, если мы пробуем приложить их к православию.

Другое дело, что есть у нее рассуждение, которое невозможно опровергнуть рационально. Она считает возмутительным полагать, будто человек, проживший всю свою жизнь в беззакониях и вообще убийца, может быть прощен, если в последнюю минуту жизни он покается и исповедует Христа. Теософия, столь любящая рассуждать о великой творческой силе сознания, не замечает, что покаяние есть реальность. Покаяние есть реальное, глубинное изменение души. Покаяние - это действие, а не жест. Это глубинный сдвиг, а не слова. Покаявшийся человек - это уже другой, не тот же самый, что совершал преступление...

Но теософы не слышат этих разъяснений, потому что речь идет о расхождении наших нравственных интуиций. Если Блаватской кажется ошибочным поступок Христа на Голгофе (я имею в виду Его слова, обращенные к покаявшемуся разбойнику: "Ныне же будешь со Мною в раю") - значит у нее глаз устроен иначе, чем у христиан. Но на эту тему, на тему незаслуженного, несправедливого прощения в Евангелии столько притч... Вспомним хотя бы гнев старшего сына из притчи о блудном сыне, вспомним притчу о работниках одиннадцатого часа... Христос говорит, что ангелы на небесах радуются об одном прощенном грешнике. А Блаватскую возмущает то, что грешник может избегнуть ада. Блаватская утверждает, что справедливость выше любви. Евангелие же говорит, что любовь выше справедливости.

Выбор сделать необходимо, но ясно, что сам этот выбор будет определяться не рациональными аргументами, а некоторым нравственным, совестным опытом человека.

Теософия о Христе

Духовный опыт человека передаваем и сопоставим весьма трудно. Разум испытывает понятные сложности там, где ему предлагают точно и исчерпывающе выразить тайну человека и тайну Бога. Но разум же вполне уместен для отстранения тех интерпретаций христианского духовного опыта, которые несовместимы с Евангелием. Поэтому с привлечением рациональной аналитики можно указать, в каких именно суждениях расходится теософия с христианством.

Религия - это не этика (хотя они могут давать и схожие советы). Религия призвана не учить нравственности, но указывать путь к бессмертию. Поэтому, если интересоваться собственно религиозным содержанием той или иной веры - надо спрашивать не об этических заповедях (в таком случае трудно будет усмотреть разницу даже между атеизмом и христианством), а о понимании жизни и смерти.

Выше уже приводились христианские ответы на основные вопросы сотериологии - "от чего спасается человек?" и "как совершается спасение?".

Причина греха и смерти - это уклонение свободной воли человека от заповедей. Теософия же полагает, что источник страдания и смерти - это не воля, а незнание. "Все человеческое горе происходит от невежества" (Беспредельное, 828). Апостол Павел, однако, полагает, что даже знание истины не может лишить человека возможности свободно соскользнуть в противостояние ей: "Не понимаю, что делаю: потому что не то делаю, что хочу, а что ненавижу, то делаю. Доброго, которого хочу, не делаю, а злое, которого не хочу, делаю" (Римл. 7,15-19).

Отсюда - принципиальная разница библейского и гностического путей спасения: первый - это путь исцеления воли, второй - путь обретения большего познания. Первый путь полагает, что мало узнать истину, надо научиться жить в соответствии с ней (вера же и есть способ волевого обращения с полученным знанием). Второй полагает, что истина, известная ему, обладает столь безотказно чарующим воздействием, что только человек, недостаточно внимательно читавший трактаты Блаватской или Рерихов, может с ними не соглашаться.

Какой путь предлагает христианство для исцеления человеческой воли (как природной, так и гномической), речь шла выше. В гностицизме же из постулата о том, что всякое страдание происходит лишь от невежества, следует логичный ответ и на вопрос о "пути спасения". Спасает не волевое, онтологическое движение Бога к человеку и человека к Богу (как в христианстве); спасает самопознание.

Этому самопознанию (которое должно убедить человека в том, что он и есть единственный Бог) служат все те, кого теософы вербуют в "Великие Учителя Человечества". Тот, кто попал в этот список, обязан учить именно так, и если исторические факты не позволяют считать, что он был пантеистом - тем хуже для этих исторических фактов (они будут названы "искаженными" или "слишком экзотерическими").

Поскольку же о всех "Учителях" сказано, что "Все Они спасают от мрака невежества" , к просветительской работе должно быть сведено и служение Христа. "Христос принес и пострадал за то, что давно было известно миру, но снова и снова забывалось людьми". Помимо всего прочего, это означает, что Завет Христа лишь по невежеству был назван "Новым". Христос лишь совершил эксгумацию давно известной "истины", которую занесло песками времен. По убеждению Е. Рерих, даже страдание Христа - не более чем наглядное пособие для лучшего усвоения Его проповедей: "Если бы Он не пострадал, то Учение Его было бы забыто". "Жертвою Он показал , что можно любить человечество больше, чем себя".

В главе "Иисус есть Христос" будет показано, действительно ли Христос и апостолы сводили таинство спасения лишь к "просвещению".

Но уже того, что было рассказано о христианском понимании спасения, достаточно, чтобы заметить, какая пропасть лежит между сотериологией Евангелия и теософии. "Конечно, совершенно невозможно понимать значение жертвы распятия Христа, как это понимается некоторыми недоросшими сознаниями. Смысл ее в том, что Христос, желая показать силу Духа над физической плотью, принял чашу и запечатлел своей кровью Завет, принесенный Им: "нет больше любви той, как если кто положит душу за други свои". Оказывается, Христос пошел на смерть лишь для того, чтобы выжать покаянную слезу из человечества, чтобы дать нам повод для вечного покаяния. Все самое главное произошло еще до страданий Христа. Все нужное было уже сказано. Осталось совершить запоминающийся жест...

"Для меня нет ничего кощунственнее, как представление Всемогущего и Всемилосердного Бога-Отца, приносящего в жертву Своего Единородного и Единосущного Сына за грехи людей, им же, по Писанию, сотворенных! - излагает свою веру Елена Рерих. - Это напоминает того Аккадийского правителя, который заклал своего сына, чтобы избежать последствий своих грехов. История зарекордировала такое каннибальское выражение отцовства. Возможно ли, чтобы в позднейшие времена такой тип отцовской любви мог быть возвеличен до статуса божественности? Каждый истинно любящий земной отец с радостью пожертвует собой ради спасения сына. Неужели Божественный Отец морально ниже людей?". Напомню лишь, что в христианстве "жертва" понимается как отдача: Бог Себя отдает людям. Юридическое же понимание "жертвы", высмеиваемое Еленой Рерих, вызывало протест еще у св. Григория Богослова.

Вот еще череда нападок Елены Рерих на христианское вероучение (отчасти - лишь на тот образ его, который она создала в своем воображении): "Никто не может спасти другого. Лишь собственными усилиями подымается дух в сужденные прекрасные миры". "Сектантское воззрение, что лишь благодаря проявлению Христа человечество было спасено от козней дьявола". "Христа, якобы раз навсегда искупившего наши грехи". "Так произошли страшные кощунственные явления: страшное внушение понятия, что крестная смерть Христа спасла человечество от первородного греха и всех последующих".

Эти заветы Е. Рерих был творчески усвоены ее ученицами. Наиболее развернутая из известных мне критика христианского учения о спасении дается в статье Л. П. Дмитриевой. Святоотеческое учение, оказывается, просто сатанинского происхождения: "Христианские отцы с истинно дьявольской подачи говорят ...". В Великую Пятницу не совершилось никакого Избавления. "В тот день Христос оккультно становился не СПАСЕНИЕМ человечества, а ВОЗМЕЗДИЕМ".

Это - выводы. Но интересно посмотреть на аргументы. Аргументы у Л. Дмитриевой логичны. Вообще самая логичная вещь на земле - это бред сумасшедшего (каковой, естественно, г-жу Дмитриеву я не считаю). Если некоему пациенту кажется, что он - Буденный, то в медсестре естественно видеть лошадь Буденного, в усатом пациенте из соседней палаты - Сталина, а в докторах - белополяков. Бред такого больного сознания не имеет сцепления с реальностью. Он развивается сам из себя, из однажды воспринятой идеи.

Г-жа Дмитриева однажды глубоко усвоила идею о том, что Распятие не могло быть мистерией спасения. После этого никакие свидетельства Евангелия ее разуверить не могут. Она видит в нем только свое, и героически не замечает чего бы то ни было иного.

Итак, ход ее мысли. В центре ее внимания - Гефсиманское борение Спасителя. "Он просил пронести страшную чашу мимо. Почему? Иисус как Великий Посвященный знал о перевоплощении людей и о законе Кармы. Он знал о неумолимом и автоматически действующем обратном ударе, который обрушится на всех участников и соучастников преступления, на весь народ, на всех, кто окажется сопричастным к тому, что может совершиться завтра, в роковую пятницу... Христос мог просить Высшие Силы сделать все, чтобы завтра не свершилось казни, не совершилось бы чудовищного преступления, тяжкая карма которого потянется через века и народы. Христос молился не о себе... Если принять догму, что только смерть Христа могла принести людям искупление, то выходит, что Христос был не Искупителем, но искусителем человеческой натуры? Выходит, что Христос явился специально, чтобы не останавливать людей творить грех, а натолкнуть на грех? Да еще какой! дать им возможность убить себя!.. Как же можно утверждать, что это коллективное убийство обезумевшего дикого стада принесло миру Искупление грехов этого стада?.. Именно, не искуплением для людей стала смерть Христа. Насильственная смерть Учителя - именно, она стала из всех грехов величайшим грехом человечества. Не жертвой искупления стала крестная смерть Христа, а жертвой, взывающей к возмездию - к тяжкому искуплению этого преступления. А искупление может пройти только через повторение крестного пути, который прошла Жертва... Над вратами начала нашей эры зловеще пылали слова "КАРМА ИЗРАИЛЯ".

Вновь говорю: внутри себя это вполне последовательная концепция. Ей только Евангелие слегка мешает... Сценарий Дмитриевой: "Христос молился не о себе". Евангелие: "Отойдя немного, пал на лице Свое, молился и говорил: "Отче Мой! если возможно, да минует Меня чаша сия; впрочем не как Я хочу, но как Ты". (Мф. 26,39).

Дмитриеву возмущает, - как можно "благодарить Христа за Его смерть, которая, мол, будет искуплением за все прошлые и будущие убийства и другие прегрешение одичавшего, деградировавшего человечества? Кто же мог придумать такой чудовищный перевертыш? Неужели Христос, молившийся в ночь Святого Четверга, чтобы миновала Его сия страшная чаша? Если исходить из нынешней догмы Искупления, Христос должен был молить об обратном - о быстрейшей казни!". Да ведь так оно и было. Христос, знавший изначала, в чем воля Отца, завершил свое борение призывом: "впрочем не Моя воля, но Твоя да будет " (Лк. 22,42).

Кроме того, в Евангелии от Иоанна приводится еще и прощальная молитва Христа перед уходом в Гефсиманию. И в ней Христос молится не о "карме Израиля", но о Своих учениках: "Я о них молю: не о всем мире молю, но о тех, которых Ты дал Мне, потому что они Твои. И Я прославился в них. Соблюди их во имя Твое, чтобы они были едино, как и Мы. Тех, которых Ты дал Мне, Я сохранил, и никто из них не погиб, кроме сына погибели, да сбудется Писание. Ныне же к Тебе иду, и сие говорю в мире, чтобы они имели в себе радость Мою совершенную" (Ин. 17,9-13).

Итак, Христос, идя на страдания, говорит, что идет ко Отцу, и цель этого отшествия - радость людей, а отнюдь не утяжеление их кармы.

И помимо апостолов, есть еще круг людей, о которых молится Христос в ту ночь: "Не о них же только молю, но и о верующих в Меня по слову их, да уверует мир, что Ты послал Меня. Любовь, которою Ты возлюбил Меня, в них да будет, и Я в них. Сказав сие, Иисус вышел с учениками Своими за поток Кедрон. Знал же это место и Иуда..." (Ин. 17,20-18,2).

Дмитриева полагает, что над миром тяготеет Карма. Иисус об этом не осведомлен. И потому на Кресте Он молится о тех, кто Его распял: "Отче! прости им, ибо не знают, что делают" (Лк. 23,34). "Отче!", а не "Карма". Он говорит "прости им!", а не угрожает: "карма ваша на вас!".

Он не знает никакого автоматизма кармического воздаяния - и потому прощает раскаявшегося разбойника.

Дмитриева полагает, что распятие не входило в то служение спасения, совершить которое пришел Христос. Но апостол Павел пишет, что гефсиманская молитва Христа была услышана: "Он, во дни плоти Своей, с сильным воплем и со слезами принес молитвы и моления Могущему спасти Его от смерти; и услышан был за Свое благоволение" (Евр. 5,7). И это действительно так, потому что завершилось гефсиманское борение мольбой о том, чтобы исполнилась воля Отца.

Если волей Христа было избавить Израиль от ухудшения его кармы через минование Голгофы - какова же тогда была воля Отца, которой Христос подчинился? Христос знал, что ничего хорошего из Его распятия не выйдет, а Отец - не знал? Или знал, но желал "оккультного возмездия"? А если Христос знал, что от Голгофы произойдет лишь зло, почему же Он молился Отцу о том, чтобы быть укрепленным в решимости пойти на Крест? Получается, что у Отца и Сына был злобно-сатанинский замысел об утяжелении кармы человечества, и вдруг из какой-то совестной глубины Христа прорвался луч сомнения и противления. Но усилием воли и обращением за укреплением к Отцу Христос все же был утвержден в необходимости покарать евреев и все человечество.

Дмитриева, желая того или нет, продолжает все те же теософские игры в демонизацию Бога... Дмитриевский "Христос" действует подобно ребенку, в гневе обещающему родителям: "Вот возьму и умру назло вам, чтобы посмотреть, как вы на моей могилке плакать будете!".

Далее Дмитриева вопрошает: "Неужели и сейчас не остановили бы палачей даже ценой собственной жизни? Неужели выбрали бы Варраву? Неужели не спасли бы Великого Сына Света, только потому, что Его смерть покрыла бы их собственные грехи". Такой порыв был у апостолов. Но это естественное движение любви Христу показалось неуместным. Он приказал Петру вложить меч в ножны. Легионы ангелов могли прийти к Нему на помощь - он ее устранил. "Или думаешь, что Я не могу теперь умолить Отца Моего, и Он представит Мне более, нежели двенадцать легионов Ангелов? как же сбудутся Писания, что так должно быть?" (Мф. 26,53). Он желал остаться один на один со смертью. И даже Отец оставил Его.

Есть разница между субъективными стремлениями и Божественным домостроительством. Писания должны сбыться. И Бог не попускает проявиться ревности апостолов, но попускает проявиться страстям Иуды. Господь может удержать человека от некоего благого, но несвоевременного действия, и может попустить действие зла. При определении же Своего Суда, Он смотрит на сердце человека, на мотивы его действия. Да, через Распятие к людям пришло спасение. Иуда хотел распятия - и он был за это наказан. Апостолы не хотели - и все же они наследовали плоды Распятия.

Теософам это действие Промысла кажется не вполне вразумительным? Что ж - и в христианстве есть свои тайны. Тот, кто не познал в Боге Отца (поскольку предпочитал рассуждать о Кармическом Законе), не сможет понять тайну Промысла.

Поэтому на вопрос Дмитриевой о том, как бы поступили нынешние христиане, видя арестовываемого Христа, ответ ясен: попробовали бы заступиться - но безуспешно. Христос добровольно идет на искупительную смерть - и Он смог бы удержать наши порывы, как удержал порывы апостолов.

И вновь обращу внимание на то, что, согласно Дмитриевой, Христос отказался от помощи ангельских легионов и от помощи апостолов только потому, что Он решил радикально ухудшить карму евреев, и ничто не могло Его остановить в этом стремлении.

В заключение надо отметить, что Дмитриева сражается не с "корыстным" и "невежественным" клиром. Она сражается со Святыми. С апостолами и мучениками, с преп. Сергием и преп. Серафимом. С Оригеном. Со всеми теми, кто исповедовал искупительное значение Смерти Христа. Вполне обобщенно она пишет: "христианские отцы утверждают, что лишь БЛАГОДАРЯ МУЧЕНИЧЕСКОЙ СМЕРТИ Иисуса Христа к человечеству пришло искупление и спасение. Спасение через кровь Христа понимается ими буквально и превращается в противоположность заповедей Христа. Христианские отцы, таким образом, утверждают и оправдывают необходимость такой чудовищной жертвы!" Вот что пишет об этой "чудовищной жертве" св. Григорий Богослов: "Мы возымели нужду в Боге воплотившемся и умерщвленном , чтобы нам ожить. С Ним умерли мы, чтобы очиститься... Много было в то время чудес.. Но ни одно из них не уподобляется чуду моего спасения. Немногие капли крови воссоздают целый мир".

Дмитриеву и рериховцев можно понять. То, что возвещает Евангелие, действительно не похоже на религиозные пути, предлагаемые в иных духовных традициях человечества. В мировых религиях искупление означает обычно восстановление нарушенных отношений с Богом посредством искупительных действий людей. Но в Новом Завете все совершается наоборот. Не человек приходит к Богу, неся примирительные дары (в виде своих вновь обретенных познаний, постов, жертв и т. п.), но Бог приходит к человеку, чтобы отдать ему Себя.

Евангелие не рассказывает нам притчей об овцах, внезапно нашедших своего Пастыря. Оно говорит о Пастыре, который спустился к овце. Евангелие не говорит, что закатившаяся драхма вдруг решила заблестеть поярче и тем понравиться хозяйке. Оно рассказывает о том, как хозяйка искала свое затерявшееся сокровище. "Не мы искали, но были взысканы. Сам Он приник на землю и нашел образ, и был в тех местах, где блуждала овца, поднял ее и восставил от блужданий, не переместив людей отсюда, но пребывающих на земле соделал небесными, вложил в них небесную жизнь, не возводя на небо, но небо преклонив и низведя к нам", - говорит о таинстве Спасения Николай Кавасила. Не люди нашли способ примирения с Богом. Новый Завет возвещает, что "Бог во Христе примирил с Собою мир" (2 Кор. 5.19).

Бог пошел навстречу к людям вплоть до ада. Некоторые убежали от Него в Шамбалу.

 

Андрей Кураев. Сатанизм для интеллигенции. О рерихах и православии.