Загрузка...

Совместимость по знаку Зодиака

Тихомиров Лев Александрович. Конституционалисты в эпоху 1881 года (окончание)

 

IX

Итак, с одной стороны, политика графа Лорис-Меликова быстро расшевелила все оппозиционные элементы, всем им внушила самоуверенность и облегчила возможность организации и действия. В то же время господство графа Лорис-Меликова дезорганизовало правительство.

Император Александр II не хотел ограничения самодержавия. Поэтому граф предпринял ряд мер, чтобы всецело овладеть доверием Государя и окружить его сетью личных влияний, благоприятствовавших его планам. Для этого нужно было вытеснить одних, возвысить других, сойтись с теми, кто имел шансы повлиять на Государя. В настоящее время невозможно еще говорить о сложной интриге, которую пришлось вести в этих видах. Но в результате ее наверху правящих сфер возник такой рад недоразумений и разногласий, каких Россия не видывала со смутнейших моментов XVIII века. В этой мутной воде никакое решительное действие было невозможно. М. Н. Катков в своих энергических статьях 1881 года имел все основания жестоко обвинять эту эпоху.

“Регулирующее действие власти, — говорил он, — которое твердый государственный порядок оказывает на умы, дисциплинируя их, нигде не чувствуется. Люди в разброде и обращаются в стадо... Нас предостерегают от революции, но надо же сказать правду: мы уже в революции, искусственной и поддельной, но тем не менее в революции. Еще несколько месяцев прежнего (то есть лорис-меликовского. — Л. Т.) режима — и крушение было бы неизбежно”.

“Обман революционного движения идет не снизу, не изнутри страны. Он свил себе гнездо в преддвериях власти и идет из бюрократических сфер”.

Это очень горячо, очень резко, но по существу выражает, несомненно, истинное положение вещей...

Есть книжка “Alexandre II, Details intimes sur sa vie et sa mort” par Victor Laferte. Книжка эта очень партийная и именно посвящена апологии того кружка, который всецело обступил Императора Александра II при графе Лорис-Меликове. Но сведения автора идут из самых компетентных источников.

По рассказам его видно, между прочим, что Император Александр II не был осведомлен с точностью об истинном характере терроризма.

“Александр II, — повествует автор, — знал, что хотя его царствование было плодовито во всякого рода реформах, революционная партия была недовольна и ожесточенно усиливалась его погубить. Это было показано многими покушениями. В домашних разговорах Император беседовал об этом и громко себя спрашивал: "Но чего же они хотят от меня?" При этих словах лицо Императора становилось озабоченным. Он погружался в размышление и, казалось, искал ключа проблемы, разрешение которой могло бы обезоружить и удовлетворить эту партию”.

Нельзя без глубокой грусти читать такие строки. Увы, Государь искал решения, которого не было и быть не могло. Он, очевидно, не был осведомлен, что против него восставали люди, отрицающие самый принцип, им представляемый. Этих людей было немного, их легко было победить, но удовлетворить их нельзя было ничем, ибо они хотели не тех или иных мер Государя, а самого уничтожения его власти. К несчастию, Государь искал решения проблемы, и это создавало психологическую почву для воздействия на него в более или менее скрытом конституционном смысле.

Не более как через полгода по назначении верховной комиссии она, по представлению графа Лорис-Меликова, была упразднена. В Высочайшем рескрипте на имя графа от 30 августа 1880 года сказано по этому поводу: “Вы достигли таких у спешных результатов, что оказалось возможным если не вовсе отменить, то значительно смягчить действие принятых чрезвычайных мер”. Таким образом, Государь склонялся уже к убеждению, что политика графа Лорис-Меликова оказалась целесообразной и достигла чего-то важного в смысле уничтожения крамолы. На самом деле ничего подобного не было, и даже было, к сожалению, совершенно наоборот. Но такая точка зрения Государя, понятно, вполне соответствовала уверениям графа Лорис-Меликова, что подавлять крамолу нужно посредством уступок либералам. Хотя граф, несмотря ни на что, не мог добиться у Императора более значительных уступок, однако он уже достиг, по крайней мере, первого шага. Когда Кошелев снова посетил графа, то “узнал от него много интересного”.

“На созвание земской думы, по словам графа, он никак не надеялся получить соизволение Государя. Но он имел в виду собрать общую, довольно многочисленную, комиссию из выборных от земств, а где таковые не образованы — из лиц, приглашенных правительством”.

Эти минимальные надежды графа осуществились в феврале 1881 года. В помянутой выше брошюре “Конституция графа Лорис-Меликова” приводится доклад его, из коего видно, что решено было образовать особую комиссию, составленную частию из выборных от земств и городов, частию назначенных Государем, для обсуждения ряда государственных вопросов предварительно внесения их на обсуждение Государственного совета (с. 36-41). Комиссия имела голос совещательный и, как видим, была поставлена ниже Государственного совета. Тем не менее ею все-таки создавался первый шаг ко введению выборного представительства в систему законодательных учреждений. В конце февраля мера была окончательно решена. По рассказу Victor'a Laferte, утром 1 марта 1881 года Государь передал графу Лорис-Меликову некоторую бумагу и сказал при этом одному близкому лицу, стоявшему вполне au courant планов и стараний графа: “Я подписал ту бумагу (le papier en question). Надеюсь, что она произведет хорошее впечатление и будет для России новым свидетельством, что я ей даю все, что только возможно”. Расточая совершенно справедливые проклятия убийцам великодушного Монарха, автор книги “Alexandre II” говорит по этому поводу: “В своем фанатическом ослеплении гнусные цареубийцы забыли, в бешеном сумасшествии своем, что если б Александр II процарствовал еще несколько лет, то России уже не в чем было бы завидовать государствам наиболее явно (franchement) конституционным. И такая трансформация произошла бы без всяких насильственных потрясений, тогда как в других странах Европы эта цивилизаторская реформа стоила рек крови”.

Итак, кружок графа вполне сознавал, что делал лишь первый шаг к цивилизаторской реформе. Точно также “сам граф Лорис-Меликов, — поясняет автор брошюры “Конституция графа Лорис-Меликова”, — не заблуждался насчет недостаточности тех уступок, какие в этом акте правительство делало общественному мнению. Он не смотрел на предложенную им реформу как на нечто окончательное и видел в ней только первый шаг ко сближению высшей администрации с представителями от земства” (с. 20).

 

Х

Нетрудно понять, что действительно дальнейшие шаги неизбежно и быстро должны были последовать по созвании этих выборных земцев. Они явились бы поголовно из того слоя политиканов, который вел в это время земскую агитацию. Они выставили бы себя представителями “воли народа” и, имея графа Лорис-Меликова около Государя, стали бы фактически выше Государственного совета, завоевывая себе значение настоящего парламента. Мы, очевидно, готовились войти в такую полосу внутренней смуты, исход которой, при данных условиях, трудно даже было предсказать.

Но нельзя поистине не удивляться беспечности графа, столь плохо оберегавшего Государя, с жизнью которого он связывал столько планов. Может быть, он не хотел пугать Государя и разочаровывать его во мнении об умиротворяющем действии либеральной политики, боясь, что тогда Государь примет иное направление? Как бы то ни было, обстоятельства, среди которых на заре задуманных реформ совершилось преступление 1 марта, изумительны.

За два месяца пред тем террористы под фальшивыми паспортами мещан Кобозевых наняли погреб на Малой Садовой якобы для производства сырной торговли. В действительности они вели мину под улицу, составлявшую путь обычного проезда Государя по воскресеньям в Манеж. Работа была трудная и произведена очень искусно. Нужно было пробить толстый фундамент огромного дома и вести затем далеко галерею. Для этого к Кобозевым приходили по ночам их товарищи и работали. Вынутые камни и землю не выносили, а ссыпали за деревянную обшивку стен, завалили ею заднюю комнату и даже набили пустые бочки якобы с сыром. Можно бы и вообще удивляться, как такая сложная работа посреди столицы осталась незамеченной, особенно после того, как уже был раньше подкоп и взрыв в Москве, на Курской дороге. Но беспечность высшей власти еще более поразительна. Victor Laferte сам рассказывает, что “по городу был слух, что Малая Садовая минирована”, и ввиду такого слуха одно близкое Государю лицо (но не граф Лорис-Меликов) убедило его не ездить более в Манеж через Малую Садовую.

Забота о Государе не пошла далее этого. Участковая полиция нашла подозрительными именно Кобозевых и сделала о них донесение. Но и это осталось бесплодным. Уважение к правам человека и гражданина дошло уже в Петербурге до того, что вместо обыска, вместо надзора за Кобозевыми приказано было свыше лишь послать техника от санитарного комитета, чтобы “под предлогом сырости” помещения посмотреть, нет ли чего подозрительного. Техник слегка взглянул и ничего не заметил... Он не заглянул даже в заднюю комнату, заваленную кучами земли... Это было за два дня до преступления.

Понятно, что надзор за Кобозевыми и арест их могли бы открыть всех злоумышленников с их бомбами, как они были открыты после 1 марта на Тележной улице и в других местах. Покушение стало бы невозможно. Но граф Лорис-Меликов, видно, очень крепко верил в свою фантазию: будто бы стоит угодить либералам, и террористы сами исчезнут. Его оптимизм был беспределен. За два дня до 1 марта, почти случайно, на квартире поднадзорного Тригони был арестован сам Желябов, известный полиции как глава террористов и как виновник подготовлявшегося в Александровске взрыва царского поезда. По рассказу Victor'a Laferte, “Желябов отказался отвечать на вопросы прокурора, но прибавил, что, несмотря на его арест, покушение на жизнь Его Величества будет произведено непременно”.

Но даже и в такой момент церемонились с Кобозевыми, пока они сами не сбежали с квартиры после 1 марта...

Граф Лорис-Меликов доложил Государю об угрозах Желябова. Это было в субботу. В воскресенье Государь предполагал ехать в Манеж, куда уже три воскресенья не ездил по настояниям вышеупомянутого близкого лица. “Ввиду такой формальной и смелой угрозы (Желябова. — Л. Т.) Лорис-Меликов пригласил Государя не отправляться на парад завтра, но прибавил, что если бы Государь непременно настаивал быть на параде, то он ему советует быть осторожным”.

Этот совет, прибавляет Victor Laferte, скорее ободрял Государя ехать, чем убеждал остаться. Собственно, Государь не имел никаких причин настаивать на поездке в Манеж и не настаивал, по словам Victor'a Laferte. Ho слова графа, что нужно только “быть осторожным”, заставили Государя “предполагать, что явной опасности не было, тем более что Император получил уверение, что все человечески возможные (humainement possibles) предосторожности были Приняты для охраны его особы на улицах, которые он должен был завтра проезжать по пути в Манеж”. Вообще, свидание с графом Лорис-Меликовым подействовало на Государя успокоительно. Его лицо было столь спокойно, рассказывает тот же автор, что самые близкие люди не догадывались о новости, только что ему сообщенной. Столь же весел и спокоен был он вечером и на следующее утро и только торопился непременно передать графу Лорис-Меликову “le papier en question”, то есть относительно созыва выборных. Не нужно забывать, что все это рассказывает апологет графа, старающийся его “выгородить” и свалить ответственность за роковую небрежность на градоначальника. Из рассказа, однако, совершенно ясно, что граф успокаивал Государя. Весьма возможно, что он представлял арест Желябова как ручательство в том, что покушения не будет. Замечательно также, что тревожной новости своей граф Лорис-Меликов не сообщил даже тому близкому лицу, которое особенно заботилось о безопасности Государя.

Ясно, что он не хотел поднимать тревоги, которая могла бы изменить взгляд Государя на благодетельность либеральной политики.

Что касается “всех человечески возможных мер предосторожности”, то мы уже видели, каковы они были в отношении мины Кобозевых. Не лучше обстояло дело на Екатерининском канале, где, по свидетельству Victor'a Laferte, не оказалось даже полицейских на постах. Понятно, что если б они были, то не могли бы не заметить приготовлений заговорщиков, которые расставляли целый ряд “метальщиков” бомб на условленные места по совершенно пустынной набережной.

“Не министру же расставлять городовых на посты”, — говорит Victor Laferte в оправдание графу. Конечно. Но министр внутренних дел, как начальник полиции, без сомнения, должен был сделать обыск у Кобозевых, да и полицию иметь такую, которая не забывала бы выставлять охрану, особенно в минуту прямой угрозы готовящегося покушения. Министр внутренних дел должен был употребить все усилия, чтоб удержать Государя от ненужных поездок, пока не будет выяснено дело Желябова и Кобозевых. К сожалению, он, очевидно, весь был поглощен мыслью о будущем процветании преобразованной России и думал больше о подписи Государя на “papier en question”, чем о мерах к его безопасности.

И вот настало роковое воскресенье. Государь поехал в Манеж, но во дворец возвратился уже лишь для того, чтоб испустить последний вздох.

 

XI

Плоды политики графа Лорис-Меликова сказались немедленно после 1 марта 1881 года. Всего два года тому назад конституционалисты трепетали пред мыслью, что цареубийство вызовет страшную “реакцию” и окажется пагубным “для дела свободы” (Кеннан). Они тогда еще понимали, стало быть, какова сила монархии в России. В 1881 году они уже настолько прониклись уверенностью в бессилии правительства, что заговорили языком каких-то победителей.

“Толпы народные, — писал М. Н. Катков, — идут нескончаемою вереницей к месту, ознаменованному мученическою смертью русского Царя, павшего от изменнической руки... В толпе перед часовней слышатся слова молитвы и рыдания... А в это самое время поодаль воины либерализма об одежде его мечут жребий”.

Действительно, в первых же номерах либеральных газет раздаются клики свободолюбивых рабов, распущенных многотерпеливым хозяином. Не часто приходится читать что-либо столь непристойное даже по тону, как статья “Порядка”.

“Воля Всевышнего совершилась, — развязно толкует благочестивый либерал. — Теперь остается только смириться перед несокрушимою волей Провидения и, не вступая с нею в тщетную борьбу, посвятить все заботы, чтобы положить прочное основание для будущего. Не о реакции пагубной надо говорить теперь... Государь! Суровые меры стеснения доказали свою непригодность... Спросите вашу землю в лице излюбленных людей!”

Нельзя не сказать, что вышедшая в это же время прокламация террористов без сравнения приличнее этих речей либерала.

Требование представительства высказывается с разных сторон открыто. Для “Голоса” (№ 36) из событий “выяснилась необходимость в устройстве общественной организации для служения вместе с правительством на благо столь дорогой нам всем русской земли. Необходимо, — говорит он, — приступить к продолжению остановленных крамолой реформ, призвав к содействию общественные силы”. “Страна” (№ 36) еще откровеннее. Она прямо объясняет факт 1 марта как проявление ответственности за плохую политику. “Почему, — говорит газета, — ответственность за все, что делается на Руси — за ошибки экономические, меры реакции, за ссылки в Восточную Сибирь, — должна ложиться лично на одного Вождя русского народа?” Исходя из такой трогательной заботливости, “Страна” говорит: “Надо, чтоб основные черты внутренних политических мер внушались представителями русской земли и потому лежали на их ответственности. А личность русского Царя пусть служит впредь только вполне симпатичным символом нашего национального единства”. Тут уже, стало быть, требовали не какого-либо “совещания”, а прямого упразднения самодержавия как силы правящей, приведения Монарха к значению простого “символа”.

Вот какими голосами заговорили пред окровавленным трупом благодушнейшего из царей.

Граф Лорис-Меликов мог легко предвидеть, что такие же речи раздадутся и из лагеря его земских единомышленников. Он, вероятно, ожидал даже более энергических голосов, ибо впоследствии обвинял русских за это время в “холопстве”. Однако и то, что было выражено, весьма достаточно показывает, какую смелость приобрели конституционалисты за годовое господство графа. Я говорю “смелость”, а не “силу”, потому что силы в агитации вовсе не заметно. Из года в год все это одни и те же имена, одни и те же местности. Если бы подсчитать этих “представителей населения”, то, думаю, их набралось бы еще гораздо меньше, нежели террористов. Но, как выразился Катков, “регулирующее действие власти исчезло; люди превращаются в стадо”; их стало легко подбивать на многое, особенно под благовидным предлогом защиты личности Государя. Это и был любимый прием либеральной агитации в земстве.

В марте месяце собралось чрезвычайное новгородское земское собрание. Г-н Нечаев, раньше требовавший созыва представителей по поводу продовольственного вопроса, теперь произнес речь, в которой предлагал “умолять Государя выслушать свободный голос русской земли чрез посредство ее истинных представителей”.

Это предложение господин Нечаев весьма красноречиво мотивировал тем, что “общественная мысль поражена беспримерным злодеянием” и “народ жаждет поставить свою грудь для защиты возлюбленного Царя”. К сожалению, собрание стало на эту точку зрения и в соответственном смысле составило свой адрес.

В Таврической губернии деятелем выступил господин Винберг, тоже давно уже известный. Он тоже красно обрисовывал “решительную для государства минуту” и обращался к чувству “долга” собрания, чтобы подбить его подать адрес о созыве представителей: “Только весь народ, в лице его истинных представителей, в состоянии указать средства спасения России от бедствий, грозящих расшатать ее крепкий организм”. Однако господину Винбергу не удалось “сорвать” конституционный адрес. Гласный Гофман ответил, что “не берется говорить о предметах, на рассуждение о которых избиратели его не уполномочивали”, а гласный Щербань окончательно “провалил” конституционное предложение.

Само собою, не отстали от людей и тверичи с черниговцами. Только в Чернигове почему-то провели адрес на этот раз в дворянстве, и притом несколько позднее. Тверское же земство выразилось лишь обиняком: “Когда беда поражала отечество, в непосредственном единении земских людей и верховной власти Русский Царь и народ всегда приобретали могучую, неодолимую силу”. Под такими неопределенностями, конечно, легко было собрать подписи.

Рязанцы А. И. Кошелева вставили в адрес фразу: “Соберите нас вокруг Себя, а мы всегда готовы по Вашему велению делить с Вами и труды, и опасности”.

Несколько иной демонстрацией пришлось удовольствоваться в самарском чрезвычайном земском собрании, открытом 5 марта. Председатель предложил отправить адрес с выражениями соболезнования. Но господа Жданов, Наумов и Нудатов горячо возражали. Господин Наумов объявил: “Слов нет, достойных выразить все, что у нас на душе. Мы не знаем, что нас ждет. К чему пустая формальность? Лучше молчать”. Господин Жданов находил “отправление адреса неудобным из опасения умалить торжественность минуты (?!)”. Господин Нудатов, вспоминая о прежних адресах, сказал: “Разве мы говорили что-нибудь о тяжести налогов на крестьян, о подавлении труда капиталом, об отсутствии гарантий личной неприкосновенности? Нет! Ну, в таком случае лучше ничего не говорить, а просто молчать”. Но, восставая против адреса, господа Жданов и Нудатов старались побудить собрание ходатайствовать о “расширении прав народа и участии его, в лице своих представителей, в самоуправлении всей страны”. Вероятно, они находили, что такое ходатайство не умаляло “торжественности минуты”. Собрание так далеко не пошло, но, как это бывало постоянно, запрашивая побольше, либеральные гласные выторговывали себе меньшую уступку. Конституционное ходатайство отправлено не было, но зато не было выражено и соболезнования. Вышла во всяком случае демонстрация.

Более действительны оказались старания господина Нудатова в самарском дворянском собрании 8 марта. Наши политиканы обнаружили тут уже значительное уменье обращаться с собраниями. Собственно дворянство было настроено вполне монархически и, выразив Государю свои чувства, ходатайствовало даже о разрешении постройки храма. Тогда выступает господин Тенняков. “Все это, — сказал он, — хорошо и вполне свойственно дворянству, верному Престолу и Отечеству. Но необходимо подумать о будущем. Сегодня они убили одного монарха, а завтра станут покушаться на жизнь другого. Необходимо обсудить меры, которые должны быть приняты для предупреждения подобных ужасных событий”. Таким образом, дворянство затрагивалось с самой чувствительной стороны — со стороны личной преданности Государю. Замечание, очевидно, подействовало. Тогда выступает господин Нудатов. Соглашаясь вообще с господином Тенняковым, он возражает ему, что эти необходимые меры не могут быть целесообразно обсуждены в собрании одних дворян. “Эту в высшей степени трудную задачу, — доказывал он, — могут разрешить только свободно набранные представители всех сословий”. При беспокойстве дворян о Государе собрание было тронуто и окончательно сдалось, когда со стороны господина Нудатова последовала патетическая сцена верноподданнического отчаяния. “Я уже стар, и на склоне дней моих, — говорил он, — я люблю мою родину и желаю ей счастья и славы. Никто не заподозрит и не скажет, что я революционер. Но ради блага Отечества, ради счастья детей наших говорю вам, что смута, вот уже два года терзающая русскую землю, может быть устроена только общими усилиями всех свободно избранных представителей народа. Только они могут обсудить меры, которые дали бы мир и спокойствие нашей несчастной родине...” Оратор упал в волнении на стул, “слезы душили его”... Собрание было наэлектризовано. “Кому же, как не народу защищать своего Государя”, — произнес граф Толстой. Речь господина Нудатова была покрыта восторженными рукоплесканиями и криками “Верно!”, “Правда!”, и собрание постановило “подать адрес с ходатайством о созыве избранных представителей народа”.

Таким-то образом собрания из чистейшей любви к Царю давали подписи для демонстрации против его власти!

 

XII

В то время, когда в стране так смело действовала конституционная агитация, в Петербурге положение было смутно до последней степени. Событие 1 марта и последовавшие открытия мин на Малой Садовой, на Канале, в динамитной мастерской на Тележной улице, неуловимость тайных типографий, рассеивавших прокламации, — все это достаточно показывало, что полиция графа Лорис-Меликова ничего не знала и не видела. Естественно являлся вопрос: что же еще остается ей неизвестного, какие еще опасности угрожают Государю? Никто бы не мог ответить с уверенностью, в какой мере обеспечена личная безопасность Монарха и преданных ему лиц правительства. Едва ли Государь всегда мог с уверенностью сказать себе, что знает, кто ему друг и кто враг. Правительство дробилось на партии. За все столетие ни один Государь не получал наследства власти в таком беспорядочном состоянии.

Victor Laferte описывает отчаяние графа Лорис-Меликова после смерти Императора Александра II. Однако ни сам Лорис-Меликов, ни его партия не считали своего дела проигранным. Собственно говоря, те интриги, которыми держалась власть графа при покойном Императоре, чрезвычайно компрометировали весь кружок при наступившей перемене. Но все-таки граф Лорис-Меликов не унывал. В его “влияние” верили и другие. В упомянутой лондонской брошюре приводится любопытная записка одного из самых известных министров того времени, который, посылая графу соображения одного лица о созыве представителей, замечал, что это вполне соответствует планам Лорис-Меликова, и выражал надежду, что эти планы граф еще поддержит “всею силой своего авторитета”. Быть может, граф рассчитывал, что его, “представителя общественных требований”, не решатся удалить. Как бы то ни было, он изготовил новому Государю доклад, в котором испрашивалось согласие Государя на созыв Комиссии, проектированной накануне 1 марта.

Государь назначил обсуждение вопроса на 8 марта и в этом чрезвычайном совете министров мог вполне убедиться, в чьих руках находятся важнейшие пружины и средства власти.

Об этом историческом дне существует много опубликованных сведений за границей. Между прочим, особенно любопытна брошюра “Черный передел реформ Императора Александра II” (Берлин), ибо, по многим причинам, автора должно считать весьма недурно осведомленным. Впрочем, все сведения в общем совершенно одинаково рисуют обсуждение вопроса. Отбрасывая имена сомнительные, за опубликование созыва выборных высказалось девять человек — все из числа министров; против говорили только пять человек, из коих большинство даже не были министрами, а участвовали в совете по особому приглашению. Прения были бурные. Лорис-Меликова прямо обвиняли в замысле ограничить самодержавие. Граф вспыхнул и горячо возразил, что реформы необходимы для спасения монархии. Государь, как всегда непроницаемый и молчаливый, все выслушал, не выразив своего мнения, и, поблагодарив министров за откровенность, отсрочил окончательное решение вопроса.

В этот знаменательный день у нас, несомненно, решился вопрос о том, быть или не быть у нас революции. При требованиях созыва представителей всего народа (требованиях, так смело возбуждаемых повсюду конституционалистами) ясно как день, что, под каким бы видом ни исполнить проект графа Лорис-Меликова, это имело бы результатом созыв некоторого учредительного собрания, составленного из тех, кто о нем хлопотал, то есть из либералов и революционеров. Заявив на всю Россию о бессилии монархии, правительство графа Лорис-Меликова тем прочнее оперлось бы на собрание. Окончательные результаты трудно и предвидеть, но что, во всяком случае, восстановлять самодержавие пришлось бы среди кровавых смут — это совершенно ясно. Возможно ли допустить мысль, чтобы человек умный и хитрый, как граф Лорис-Меликов, и тут не понимал, что он делает? Он как будто ставил последнюю решительную карту в надежде, что в этот смутный момент она выиграет, а дальше пойдет “логика событий”, с которой уже трудненько справиться.

Но Россия не осталась без людей, способных понять положение Дел. Вопрос был порешен Государем совершенно иначе. 29 апреля 1881 года вся партия графа была как громом оглушена Манифестом, составленным без ее ведома. Рассказывают, будто граф Лорис-Меликов был так поражен, что воскликнул: “Это измена!..”

И, однако, в Манифесте 29 апреля была выражена только старинная, известная формула русской монархии. “Глас Божий, — сказано в нем, — повелевает Нам стать бодро на дело правления, с упованием на Божественный Промысел, с верою в силу и истину Самодержавной власти, которую Мы призваны утверждать и охранять, для блага народного, от всяких на нее покушений”.

Это царское слово имело громадное значение. Отныне страна знала по крайней мере волю Государя. Становилось невозможным выдавать конституционные стремления за будто бы одобренные им. Это был необходимый первый шаг для того, чтобы в стране стало возможно провести границу между своими и чужими. Царское слово ободрило всех верующих в самодержавие и дало им нравственное право противопоставить свои усилия усилиям врагов монархии. Наконец, Манифест очистил воздух в ближайшей обстановке Государя. После такого заявления граф Лорис-Меликов и его товарищи стали один за другим подавать в отставку. Государь их не удерживал... Отныне, при всей запутанности дел, по крайней мере правительство делалось его правительством, а не центральным отделением либеральной партии.

Немало, однако, потребовалось времени на то, чтобы расшатанная центральная власть была приведена снова в надлежащий порядок. Не сразу и конституционалисты, избалованные поблажками, убедились, что Манифест 29 апреля есть не только слово Государя, но и бесповоротно поставленное им дело.

 

XIII

История восстановления правильного действия правительственного механизма выходит из пределов настоящего очерка. Но для уяснения последних отголосков конституционной агитации в эпоху 1881 года необходимо вспомнить, что устроительное дело Государя Императора не могло совершиться сразу. Заявив, что будет править как самодержец, Государь, только что вступивший на престол, должен был, однако, разобраться в частностях множества вопросов, возбужденных как общественными управлениями, так и сенаторской ревизией. Необходимо было выяснить, что здесь выражало действительные нужды народа и что составляло простое оппозиционное критиканство. Первый год правления был поэтому богат “вопросами”, разбиравшимися поспешно и нередко шумно. Эта многочисленность поднятых вопросов возбуждала в либералах надежды, что их дело еще не проиграно окончательно. Хотя, как выражается Кошелев, “Манифест 29 апреля 1881 года и увольнение графа Лорис-Меликова” возбудили в либералах тяжелые чувства “горя, уныния и недоумения”, однако они за предыдущие годы так уверились в бессилии правительства, что не переставали ожидать падения новой системы. “Оптимисты”, как говорит Кошелев, еще в 1883 году оставались при убеждении, “что так администрация долго идти не может и ударит в стену лбом через год и никак не дальше двух лет”.

Поэтому как либеральная печать, так и политиканы, действовавшие в земстве и столь усилившиеся за 1880 год, продолжали агитировать. Надо, однако, заметить, что события несколько изменили их внутренние отношения. Помощь, оказывавшаяся либеральной лигой террористам, была признана земцами недопустимой (Общее дело. № 54). Поэтому более умеренная часть после 1 марта 1881 года отделилась от крайних и образовала особое общество — “Земский союз”. Этих людей было, как сказано в помянутых документах, 30 человек, которые, собравшись на съезде в Харькове, выработали свою программу. Она прямо отрицала террор, но требовала децентрализации государственного управления на федеративных началах, а также центральное народное представительство в смысле полноправного законодательного органа, ограничивающего и прямо упраздняющего самодержавную власть. Таким образом, расхождение “Союза” и Лиги произошло не на программной почве, а только на вопросе об отношении к террористам, и в общей сложности, несмотря на раскол, силы их далеко не уменьшились.

Впоследствии программа “Союза” (сначала бывшая очень тайной) была отчасти опубликована в “Вольном слове”. В ее параграфе ГУ прямо действительно выражено, что “законодательная власть и контроль над действиями правительства передаются в руки народных представителей, то есть Государственной думы”. Точные пределы предполагаемого “Союзом” ограничения верховной власти еще не были вполне выяснены. Так, из одного постановления “Союза” “ad referendum” (Вольное слово. № 51) видно, что предметом спора еще оставались следующие пункты: 1) высший надзор Союзной думы над заведованием государственными имуществами; 2) право Думы ограничивать волю главы государства в деле распущения Государственной думы; 3) вопрос о составе Думы в случае пересмотра основных государственных законов. По этим пунктам еще предполагались новые обсуждения, а посему лица интересующиеся заранее приглашались к обдумыванию вопросов. Как видим, во всяком случае ограничение монархии предполагалось очень серьезное, так что по некоторым требованиям “главе государства” отказывали даже в правах каждого президента республики. Из других пунктов уже принятой программы заслуживает внимания “право сопротивления незаконным действиям агентов власти”...

Отклоняясь в средствах действия от всякого единения с террористами, “Земский союз” решил проводить свою программу: влиянием на правительственных лиц; устной пропагандой в интеллигентной среде; воздействием на общественное мнение путем печати.

Здесь необходимо припомнить другое обстоятельство, относящееся к началу царствования. Полиция, еще до графа Лорис-Меликова заявившая себя крайне неудовлетворительно, была при нем окончательно скомпрометирована в общественном мнении. Патриотическое чувство, глубоко пораженное злодейством 1 марта, возбудило мысль общественной охраны Государя Императора. Государь, ввиду общего разочарования в полиции (которая начала серьезно реформироваться действительно лишь после увольнения графа Лорис-Меликова), не счел нужным пресекать это выражение заботливости преданных ему верноподданных, хотя понятно, что в принципе всякие частные общества с такими целями составляют формально нарушение правильного течения государственной жизни. Но в марте 1881 года нельзя было быть слишком требовательным в отношении формального порядка. Вот к этому-то обществу и решили примкнуть некоторые члены “Земского союза” с целью “исподволь проводить идею федеративного конституционализма в высших и даже придворных сферах”. Для устной пропаганды в интеллигентной среде “Земский союз”, находя ее лично для своих членов неудобною вследствие “ультралегального положения”, прибегнул к “известному числу посредников из лиц, принадлежащих к свободным профессиям”. Для обезопасения этих лиц от подозрений полиции “Союз”, по тем же сведениям, не брезговал выдавать их власти за полицейских будто бы агентов. Таким образом, в 1881 году эта группа конституционалистов вступает на путь вполне заговорщической деятельности. Что касается воздействия на общественное мнение путем печати, то “Союз” тут находил затруднения. Отдельные статьи в различных газетах недостаточно выражали его мнения, тем более что с “увольнением графа Лорис-Меликова” затруднилась даже “междустрочная пропаганда”. Поэтому “Союз” решил издавать орган за границей, для чего вступил в соглашение с эмигрантом М. Драгомановым. Эта газета, “Вольное слово”, действительно основанная с прекрасными денежными средствами, сначала скрывала свою принадлежность “Земскому союзу”, и лишь впоследствии, когда существование этого тайного общества стало уже невозможным, сам Драгоманов напечатал, чьим органом была его газета. Вообще, все сведения о “Союзе” стали за границей опубликовываться тогда, когда уже тайна стала бесцельной. В 1883 году все эти фантазии уже рассеялись или, по крайней мере, притаились без “публичных доказательств”, так как правительственные дознания вполне раскрыли замыслы конституционалистов и действиям их был положен конец.

 

XIV

Возвратимся к 1881 году. Располагая так необычно организованными силами, наши конституционалисты во все время министерства графа Игнатьева отнюдь не считали своего дела проигранным, тем более что у них, как это ни странно, жила надежда на возвращение графа Лорис-Меликова ко власти. Это уже совсем не делает чести их сообразительности, но, как бы то ни было, они сначала действовали очень настойчиво. За отсутствием опубликованных данных я не касаюсь их деятельности вообще. Но она, по обыкновению, выразилась и в разных, более или менее демонстративных заявлениях общественных собраний. Однако именно здесь скорее всего обнаружилась полнейшая беспочвенность всех замыслов ограничения монархии. Несмотря на всю организованность сил, конституционалисты уже далеко не имели больших успехов, ибо многие заявления земских собраний этого времени трудно даже назвать конституционными. Так, например, по поводу созыва сведущих людей многие заявляли, что выбор их следует предоставить земствам. Но такое мнение мог выразить всякий, нисколько не стремящийся к конституции. Действительно, созыв сведущих людей представлял меру вовсе не из удачных. Если правительству нужны были эксперты, то оно должно было вызывать экспертов, а не земцев. Если же правительству нужны были голоса именно земств, то, конечно, было бы правильнее предоставить земцам указать своих представителей. Нет ничего удивительного, что в земских собраниях так и рассуждали.

В большинстве случаев такими только заявлениями и пришлось удовольствоваться нашим конституционалистам. Лишь иногда им удавалось вызывать крупные демонстрации. Особенно замечательно по своей дерзости помянутое выше черниговское заявление, посланное в ответ на Манифест 29 апреля. “Веруя безусловно в силу и истину самодержавной власти, — говорят его составители, — мы полагаем, что истина эта сделается осязательнее и очевиднее для всего отечества нашего, когда Ты, Государь, войдешь в непосредственное общение с землей через излюбленных людей ее”. Но в большинстве случаев агитация, бойко начатая, приводила лишь к очень бесцветным результатам. Так, новгородская губернская управа стремилась подбить собрание “с полною искренностью заявить правительству”, что вопрос о содействии общества “может получить правильное решение лишь при участии в его рассмотрении уполномоченных от земских учреждений”. Но собрание не поддержало этих стремлений. В череповецкое уездное собрание была представлена записка Н. Ф. Румянцева, который требовал “созыва выборных от народа в качестве совещательного органа самодержавной власти Государя по вопросам законодательным”. Это тоже оставлено собранием без особых последствий. Вообще, многочисленные заявления собственно собраниями (всего 12) сделаны были лишь по поводу созыва сведущих людей, то есть на почве наименее конституционной.

В общей сложности агитация 1881 года, веденная со столь хорошо организованными силами, могла, повторяю, доказать лишь слабость конституционной партии в стране. Как видно из предыдущего, наши конституционалисты в различных фракциях своих не брезговали никакими средствами, начиная даже от “некоторой помощи террористам”, не стеснялись обманывать и правительство, и общество, постоянно распинаясь пред ним, будто бы, требуя представительства, они не посягают на самодержавие, хотя в своей тайной программе вполне определенно ставили себе целью уничтожение самодержавной власти. В большинстве случаев только таким обманом и всякими подвохами успевала эта партия возбуждать видимость антиправительственных демонстраций, облегчаемых тем, что обыкновенно ее же политиканы заранее захватывали главные должности земского управления. Но не помогли дутому делу никакие интриги. При всей неопределенности политики первого года царствования твердая рука Государя начала уже чувствоваться, и Манифест 29 апреля повсюду вызывал к деятельности монархические силы страны. В своих “Записках” Кошелев горько жалуется на то, что “реакция” проявляется в самом “земстве”. “Особенно больно, — говорит он, — что молодые дворяне примыкают не к либеральному направлению”. Описывая, как на ближайших выборах он с компанией был побит “реакционерами”, меланхолически замечает: “Числом голосов мы оказались в меньшинстве, но если бы считать по прожитым годам, то мы были бы в большинстве. Неужели Россия идет назад и молодые более реакционные, чем те, которые жили и действовали во время крепостного права? Грустно!”

Наибольший упадок духа наступил, однако, для конституционалистов собственно с того момента, когда Государь, окончательно убедившись в том, что они такое и какие действительные цели имеет их “непосредственное общение” власти с населением, призвал в мае 1882 года на пост министра внутренних дел графа Д. А. Толстого. Назначение его ударило конституционалистов как обухом по голове. “Что это такое, — в негодовании спрашивает Кошелев, — насмешка над общественным мнением или желание нанести ему оскорбление?” “Назначение графа Толстого, — рассказывает он, — меня ошеломило и дозволяло мне только телесную, а не умственную работу. При перечтении моих "Записок" граф Толстой не выходил у меня из ума. Я бросил чтение и отправился гулять по рощам”. Но ничто не помогало. Тень Толстого его преследовала. “Граф Толстой тут как тут... Он меня давил и прерывал нить моих мыслей и занятий... Во время прогулок граф Толстой особенно мною овладевал; его прошлое и от него ожидаемое и катковские торжествующие статьи постоянно меня придавливали”.

Это настроение, более или менее общее всем конституционалистам, почувствовавшим, что их игре пришел конец, вполне оправдалось действиями графа Д. А. Толстого. Он недаром скоро получил прозвище “истребителя крамолы”. Уничтожив всякие тайные общества, круто подавив всякие нарушения порядка, неуклонно требуя, чтобы течение дел государственных шло только правильным порядком, посредством ясных законных учреждений, он сделал невозможными наиболее опасные интриги конституционалистов, прикрывавшиеся якобы заботой о безопасности Государя. Демонстрации тоже стали менее удобны. Попробовали было в Новгороде подать графу конституционное заявление, но он немедленно сменил председателя управы — и все успокоилось. Печать, до крайности распущенная, потребовала мер более энергических, но с полным уничтожением нескольких явно противоправительственных органов; и тут скоро поняли, что с графом Толстым шутить не полагается. Вообще, граф Толстой имел, несомненно, руку тяжелую, которая больно била, когда он считал это нужным. Но это был ум истинно государственный, вполне понимавший, что для возможности дальнейшего развития страны необходимо прежде всего уничтожить всякие попытки государственного переворота, откуда бы они ни шли.

С 1882 года при Государе Императоре Александре III началось полное крушение замыслов как революционных, так и конституционных. Элементы политического разложения начинают проявляться все меньше и меньше. Скоро их единственной заботой стало — лишь бы не быть уничтоженными без остатка, лишь бы сохраниться хоть в зародыше “до более благоприятных условий”...

Нужно надеяться, однако, что этих условий им уже не дождаться вторично. Количество развитых умов все же возрастает у нас к концу века, который и в странах западной культуры разоблачил всю ничтожность парламентаризма. “Замечательно, — говорит англичанин по поводу речи Государя Императора депутатам, — что это возглашение принципа самодержавия не вызвало у нас тех воплей негодования, какими бы, несомненно, было встречено несколько лет назад. Это оттого, что нам стало уже стыдно за нравственное крушение нашего конституционализма и республиканства” (“Review of Reviews”). Царская речь является признаком времени не для одних русских. Идеалы прочного внутреннего строя, существенно монархические, восстают в мире на борьбу с началами анархизма, спасая подрываемую им свободу и развитость личности. Не в такую минуту, нужно надеяться, откажемся мы от лучшего наследия своей истории.

Л.А.Тихомиров. Критика демократии:

Еще на сайте: