Загрузка...

Совместимость по знаку Зодиака

Тихомиров Лев Александрович. Единоличная власть как принцип государственного строения. Главы 1 - 10


"...формы власти стали ныне предметом великой исторической борьбы, от которой не в праве стоять в стороне ни один мыслящий человек, ибо здесь каждая малая сила на той или иной чашке весов способна дать перевес решениям неизмеримой важности."

(Л.А.Тихомиров, 1897 г.)



I. Невнимание общества к пониманию принципов власти. - Их научная необследованность. - Важность обследования.

Свойства и значение различных принципов власти, действующих в политике и социальной жизни, в настоящее время возбуждают чрезвычайно мало интереса в массе публики. Можно даже сказать, что большинство и не подозревает, что в этой области есть целые "вопросы", полные жгучего значения. Это большинство, довольствуясь двумя-тремя ходячими афоризмами, убеждено, что тут нечего более и узнавать, особенно в отношении начала единоличной власти. Это, однако, большая ошибка со стороны общественного мнения, и притом ошибка, влекущая за собою множество практически вредных последствий.

Само собою разумеется, что политический принцип, действовавший в течение тысячелетий, не мог, понятно, не обнаружить с достаточной ясностью многих сторон своих. Но точно также издревле люди наблюдали и, стало быть, до известной степени знали множество явлений астрономических и метеорологических. От такого рода знания, однако, очень далеко еще до научной астрономии и метеорологии. То же самое можно сказать о наших знаниях социологических, и особенно политических. Во многих отношениях они в настоящее время даже более хаотичны, нежели во времена чистого эмпиризма, ибо эмпиризм, не доверяя силе обобщающей мысли, по крайней мере не смеет выходить из подчинения фактам. Он неспособен был овладеть ими и проникнуть во внутренний смысл их идеи, но, по крайней мере, не забывал их существования. Его выводы не достаточны и поверхностны, но не фантастичны. Между тем первые попытки обобщающей мысли, сознавшей свою силу, но еще не успевшей овладеть фактами, сплошь и рядом совершенно фантастичны и, так сказать, отрицают факты. В этой стадии развития находится наука об обществе, социология, которой развитие отвлекло силы современного ума от собственно политики и, сверх того, подрывает в политике старые эмпирические истины вторжением кое-как скомпонованных, каждое десятилетие меняющихся социальных теорий.

Развитие собственно политической науки в настоящее время весьма отстало от других наук, и человек, привыкший, например, к точной, твердой, научной постановке вопросов естествознания, филологии или даже политической экономии, - входя в область государственного права, чувствует себя в каком-то совершенно особом мире условностей, случайностей, противоречий. С трудом он может различить, что здесь действительно научно, т.е. составляет констатацию объективного факта и выяснение его внутреннего смысла, и что относится к области тех опаснейших недоразумений, которые создаются логикой, аргументирующей на ложных или фантастических посылках.

Такое состояние государственной науки еще более ухудшается от того, что она, не успев выйти из эмпирической стадии развития, захвачена была чрезвычайно сложной политической эволюцией, современных европейских стран, для объективного анализа которой у нее недоставало средств. Эта политическая эволюция европейской государственности при таком условии поколебала самые основные эмпирические понятия государственного права, не находившего в политической науке твердых основ для понимания текущих исторических явлений. Вместо того, чтобы руководить понятиями общественного мнения, государственное право при этом само в прискорбнейшей степени проникается его давлением и строит теории подчас столь же "научные", сколько была бы научна астрономия, если бы деятеля Пулковской обсерватории стали руководствоваться не показаниями телескопа, а рассказами окрестных обывателей деревень.

При таких условиях, политические понятия собственно общества, среднего круга людей, во многих других отношениях "образованных" в настоящее время оказываются запутанными до чрезвычайности. Для многих стало неясно самое понятие государства или власти, т.е. даже такие понятия, для уяснения которых политическая наука и государственное право могли бы дать публике очень многое, если бы пользовались его доверием. Даже в сфере этих элементарных понятий общество представляет легкую добычу самых диких отрицаний, самых фантастических надежд. Но само собой понятно, что человек, не знающий смысла государственности или власти, не может тем более ясно осознавать смысл частных форм государственности, с проявляющимися в ней формами власти монархической, аристократической или демократической.

Люди, знакомые с научным состоянием вопроса о формах власти, и достаточно пытливые, чтобы думать о них, конечно, не скажут, чтобы эти основы политики были настолько общеизвестны. Несравненно чаще, желая дать себе ясный отчет о действии различных форм власти, мы вынуждены придти к выводу, что многое в этой области не только не общеизвестно, а даже никому неизвестно, и еще стоит перед наукой как вопрос нерасследованный и неразрешенный. Человек, у которого потребность теоретического понимания окружающих явлений неспособна затихнуть перед обескураживающим зрелищем общего незнания, невольно вынужден делать попытки личных гипотез, как бы ни мало доверял себе. Таково, полагаю, действительное положение вопроса о формах власти, и если попытка рассуждения о государственном значении единодержавия могла бы быть неуместной, то никак не по общеизвестности вопроса, а скорее по его необследованности во многих существеннейших пунктах.

Это обстоятельство, однако, лишь увеличивает теоретический интерес вопроса.

Мы не можем сверх того забывать, что вопрос о власти, ее значении, форме и действии, имеет всегда, а особенно в настоящее время, не один теоретический интерес, а глубоко затрагивает наши обязанности гражданина.

Правильное понимание вопросов политической науки - приводит людей к познанию искусства правления, к умению сознательного формирования общественной жизни, а стало быть, и к разумному исполнению личных обязанностей члена общества и подданного государства.

А между тем формы власти стали ныне предметом великой исторической борьбы, от которой не в праве стоять в стороне ни один мыслящий человек, ибо здесь каждая малая сила на той или иной чашке весов способна дать перевес решениям неизмеримой важности.


II. Единоличная власть. - Принцип демократии. - Противоположение политических типов.

В ряду основных вопросов политической науки начало единоличной власти возбуждает особенно жгучий интерес. История человеческой культуры вообще, история государственности в частности - до такой степени связана с ним, что иногда с трудом от него отделимы. Большая часть государственной жизни большинства народов протекла под господством монархического принципа. Теоретическое понимание такого видного факта истории не может не возбуждать сильного интереса. Он ещё более усиливается, когда мы вспомним что в настоящее время в культурнейших странах мира это начало власти стало предметом полного отрицания. Естественно, является вопрос "почему"? Почему начало власти, столько тысячелетий действительнейшее в истории, отрицается в настоящее время? Для нас, русских, этот вопрос, ещё более важен потому, что наша страна доселе живёт на основах монархической власти. Сверх того - вопрос высокого интереса создаётся ещё и тем, что наш монархический строй, - если не подбирать искусственно отдельных моментов, а взять тысячелетнюю историю России в совокупности, - никак не может быть признан ослабляющимся. Напротив, в общем, он от столетия к столетию развивается, и после каждой эпохи своего кажущегося упадка поднимается с силой, затмевающей предыдущие эпохи. Достаточно сказать, что именно ХIХ век у нас представил царствования Николая Павловича и Императора Александра III. В то время как в европейско-американском мире совершенно ясно все более развивается принцип демократический, у нас скорее можно считать наиболее развивающимся принцип монархический. В этом отношении между Западом и Востоком Европы, быть может, также проявляется некоторое общее противоположение. Леруа Болье высказал однажды, что "расстояние" между Европой и Россией не уменьшается, а увеличивается, и объясняется это увеличивающееся несходство тем, что Европа движется по пути "прогресса" быстрее России. Невольно, однако, является, вопрос: не объясняется ли дело только тем, что мы движемся разными путями?

Западный мир последние столетия постепенно переходил к демократическому принципу, и в XIX веке мы видим лишь заключительное слово этого давно начавшегося процесса. В России не можем ли мы наоборот наблюдать процесс нарастающего сложения монархического принципа? Вопрос этот имеет чрезвычайный социологический интерес, ибо при положительном его решении мы получим важные данные для установки национальных типов. Если в настоящее время, в ряду стран высшей культуры, обозначается снова сопоставление двух различных типов политического строя, основанных на различных формах верховной власти, то очень важно не пропустить момент для научного наблюдения их. Не раз уже человечество имело перед собой это сопоставление, не раз оно и производило на основании его свой выбор. Но это делалось более на глазомер, полуинстинктивно. А между тем в настоящее время сопоставление, быть может, более поучительно, чем когда бы то ни было, так как выбор должен сопровождаться особенно важными последствиями в силу всемирного влияния Европы и России.

 

III. Отношение общества к государственности. - Идеи анархические. - Психология основы политики.

Вопрос о различных формах власти представляет, таким образом, чрезвычайно разносторонний интерес, как в смысле теоретическом, так и по своему отношению к ряду чисто практических задач. При рассмотрении его нам, однако, необходимо несколько коснуться более общих вопросов о государстве и власти, так как в настоящее время политическая идея вообще заволоклась в умах особенным туманом.

Под влиянием разочарований революционного века, в Европе и Америке сильно распространяется некоторое отрицательное отношение к политике. Были времена, когда лучшие люди считали политическое искусство всесильным и были вполне уверены в возможности организовывать рассчитанным искусством сильные и счастливые государства. В передовых странах Запада эта вера ныне исчезла до такой степени, что лучшие люди, с идеалами и убеждениями, все более устраняются совсем от политики, которая все более захватывается исключительно профессиональными "политиками". Такое зрелище еще более подрывает в обществе доверие к принципу власти. Это разочарование, в свою очередь, способствует развитию идей чисто анархических, совсем отрицающих принцип власти и кладущих начало разложению современного общества, против которого выдвигается фанатическая борьба революционеров, тогда как общество защищает себя холодно и апатично, само очень мало веря в справедливость и особенно в силу своих собственных основ.

Эта политическая болезнь, как все доброе и худое переживаемое Европой, передается образованным слоям и нашего русского общества.

Под влиянием ее наше образованное общество, кое-что знающее по социальной науке или политической экономии, крайне пренебрежительно относится к знанию политики. Незнакомство с социальным значением власти, то есть самой основы государства, отражается у нас на множестве сторон деятельности общества, передаваясь посредством "общественного мнения" и в сферы самих политических деятелей. В рассуждениях печати, разносимых ныне среди миллионов людей самых разнообразных слоев, школа политического нигилизма, незнания, непонимания и неуважения начала власти, сказывается в размерах, незнакомых даже самой Европе.

Будучи вредным во всех отношениях, это забвение политического элемента в то же время является у нас едва ли не главнейшим препятствием дая сравнительного изучения нашего и европейского политического строя. Ходячие общественные мнения сильно влияют на науку, особенно столь слабую, как наша, лишают ее необходимой свободы наблюдения и выводов. В свою очередь подчинение науки общественному мнению лишает последнее столь нужного ему в настоящее время руководства.

Анализ и оценка политических учреждений невозможны без правильного отношения к самой идее государства. В основе государства особенно наглядно виден для всех элемент власти. Какое же значение имеет для человеческого общества элемент власти? Наше отношение к государству существенно зависит от того, как решаем мы этот вопрос. В настоящее время, под влиянием превратных понятий о свободе, отношение общественного мнения к идее власти сделалось чрезвычайно отрицательным. Не останавливаюсь на анархическом идеале полного безвластия (анархия). Он составляет до сих пор достояние меньшинства, хотя и постепенно возрастающего. Но и в понятиях большинства власть все более начинает рассматриваться лишь как некоторое необходимое и неизбежное зло. Идеалы прогресса человеческих обществ связываются с постепенным ослаблением этого "зла".

Такие взгляды чрезвычайно распространены и в Европе и у нас. Достаточно указать на симпатию, с которою встречаются, например, анархические взгляды гр. Л.Толстото не только среди молодежи, но и среди людей, имеющих всю видимость серьезности, занимающих даже важные государственные должности, а уж тем более среди представителей печати.

Тот же идеал упразднения государства в будущем разделяется социальною демократией, то есть многими миллионами деятельнейших граждан различных стран Европы и тысячами ученых профессоров, писателей, воспитателей и т.д.

Отрицательное отношение к государству, хотя в меньшей степени, замечается также и в иных консервативных направлениях, как, например, среди французских партикуляристов.

Такое направление умов явилось в ХIХ веке отчасти благодаря недостаткам тех государственных форм, которые повсюду вводятся в мире европейской культуры, как якобы "наиболее совершенные" Это новое государство, бессильное и в то же время старающееся вмешаться во всякие мелочи народной жизни, теряет уважение и возбуждает неудовольствие. О ценности всяких человеческих учреждений должно, однако, судить по тому, что они способны дать, будучи организованы согласно своей основной идее, а не при извращении вопреки ей. Из того, что современное государство, "усовершенствованное", оказывается столь мало способным на что-либо полезное и так легко делается орудием зла, еще вовсе не следует, чтобы эти недостатки были присущи государству вообще. Тем менее плохое или неразумное применение власти может говорить против самого ее принципа.

В этом отношении нельзя достаточно пожалеть о том, что знакомство с государственным правом у нас считается совершенно необязательным для "образованного" человека. Нельзя однако не сказать также, что и в самой существующей науке, хотя она и могла бы многому научить публику, чрезвычайно шатка основная точка зрения, так сказать, философско-социологическая. Господствующие материалистическо-механические воззрения на человеческую природу до последнего времени мешали твердой постановке идеи власти на почву психологическую. Между тем это единственная почва, разумно объясняющая общий факт власти и его различные проявления. Таким образом, в виду этих пробелов, невозможно было бы продолжать рассуждения, не остановившись несколько на общих идеях власти и в частности власти государственной.


IV. Свобода и власть. - Их кажущееся противоположение. - Их единство. - Власть, как основа общества.

Факт власти в междучеловеческих отношениях - есть совершенно основной. Без него не бывает никакой организации, никакого общежития. Бесполезно даже рассуждать о том, составляет ли он добро или зло, ибо это значило бы подымать вопрос уже о направлении и употреблении власти, а не о ней самой по себе. Относительно же власти, как о всех явлениях природы, можно лишь рассуждать - в смысле отыскания её причин и следствий. Но и причины ее появления достаточно ясны.

Источник власти без сомнения составляет свойство всякого живого существа влиять на другое существо. Такое влияние может быть для последнего приятным или неприятным, сознаваемым или несознаваемым, благотворным или гибельным, наконец, может проходить все градации от тончайшего нравственного до грубейшего физического насилия; но во всех случаях перед нами одинаково оказывается тот результат, что один человек заставил или не допустил другого сделать нечто в противность собственному стремлению последнего.

Способность людей группироваться еще более осложняет этот факт, порождая власть и подчинение колективные. Но при этом не излишне заметить, что сама способность группировки в некоторую коллективность обусловливается у людей их способностью властвовать и подчиняться. Вообще власть и принуждение - столь основные условия общественности, что все мечты построить общество без этой связи напоминают по фантастической неопределенности скорее туманные картины сновидений, нежели хотя бы даже плохое рассуждение человека.

О свободе и власти говорят иногда, как о чем-то противоположном. Это, однако, проявления одного и того же факта. Обладание силой дает свободу, как субъективное состояние сильного, и дает власть, как его объективное состояние в отношении окружающих. Даже равносильные существа, вступая в компромисс или соглашение, не делаются оба только свободными, а также, в известных отношениях, взаимно подчиняются. Но равносильных существ, вообще говоря, не бывает, а группировка еще более усложняет отношения, отчасти уравнивая силы, отчасти ещё более увеличивая их различие. В результате человеческое общество оказывается все соткано из разнообразнейшего сплетения всевозможных видов взаимной власти и подчинения.

Не соглашаясь на множество подчинений, ни один человек не мог бы сохранить и одной былинки своей свободы.

Уничтожить власть и подчинение - невозможно... по крайней мере для нас, людей. Один Бог мог бы совершить такое чудотворное изменение созданного им мира. Мы же можем только приспосабливаться к законам природы своей, можем до известной степени направлять явления власти и свободы, комбинируя их более удобным для себя способом. Так люди, по мере разумения, всегда и действовали. Вся история, с известной точки зрения, есть история различных приспособлений власти и принуждения, точно так же, как, с другой точки зрения, это есть история человеческой свободы.

Власть и свобода - это лишь различные проявления одного и того же факта - смостоятельности человеческой личности.

Эта психологическая основа юридических отношений нередко игнорируется и даже отрицается. Нередко приходится слышать, будто бы всякое сближение вопроса о свободе личности в смысле психологическом и о гражданской свободе - только запутывает дело. Это глубокая ошибка узких умов. Напротив, гражданская свобода делается понятием без всякого мерила, без всяких мотивов, без всякой возможности разумного анализа, - как только мы забываем её психологическую почву. Все так называемые юридические отношения в истории выдвигаются, слагаются, изменяются на основе явлений, создаваемых психологическими мотивами, и без этих последних необъяснимы. На эту психологическую почву, как единственно реальную, мы и должны твердо стать с самого начала рассуждения, ни на минуту не упуская из виду, как выше сказано, что власть и свобода суть проявления одного и того же факта, именно самостоятельности человеческой личности.

С тех пор, как мир стоит, люди ропщут против принуждения и насилия, как и против злоупотреблений свободы. Действительно, как свобода может приводить к вредным последствиям, так и принуждение, особенно в своей крайней форме "насилия". Но вообще вопрос о принуждении и насилии сложнее, чем выставляют декламаторы свободы.

Вообще говоря, границы, отделяющие благотворное воздействие от зловредного насилия, определяются вовсе не присутствием принуждения. Иные допускают и даже рекомендуют "нравственное влияние", включительно до новомодного гипнотизма, и в то же время возмущаются явным принуждением. Но "нравственное влияние" есть такое же принуждение как и насилие физическое. Нередко, само по себе оно гораздо глубже подавляет свободу другого человека, сильнее его подчиняет, нежели принуждение материальное.

Принуждению материальному человек подчиняется лишь в отношении своих поступков, но не теряя внутренней свободы, тогда как при воздействии нравственном способен превращаться совершенно в то, чего желает другой человек. Во имя ли свободы рекомендовать такую систему? Человек, ценящий свою личность, конечно, предпочтет быть жертвой насилия, нежели стать игрушкой чужого "нравственного влияния". С точки зрения пользы общественной, точно также, не всегда нравственное влияние предпочтительнее принуждения. Сверх того принуждение само по себе оказывает в иных случаях "нравственное влияние", а в других и очень многих случаях в сферах действия власти общественной остается единственным средством. В подобных случаях принуждение, будучи необходимо, тем самым законно. В других же случаях и "нравственное воздействие" может быть не только вредным, и стало быть предосудительным, но даже преступным.

Вообще никаких способов воздействия на другого человека суммарно и безусловно нельзя ни рекомендовать, ни отрицать. Когда, в какой мере они нужны или допустимы - это определяется нашей верой, нашей философией, окружающими условиями, - и на основе всего этого - рассуждением, законом, обычаем, исторической практикой и т.п. Все это не порождает власти и проистекающего от нее принуждения, а лишь стремится подчинить то и другое действию разума и нравственного начала. Сами же по себе власть и принуждение, все-таки, остаются вечны; потому что проистекают из природы человека, и не уничтожаются в числе орудий человеческого общежития, которое вырастает из природы личности. Таким образом, весь вопрос состоит только в том, или ином их направлении.

Некоторые полуанархические оттенки мысли отрицают государство, противополагая ему общество, как союз будто бы свободный. В таком воззрении есть лишь небольшая доля истины. Общество - совокупность мелких союзов - действительно составляет сферу более самостоятельной деятельности личности, потому что предстает для нее более способным выбирать то или иное подчинение, а также приобретать власть личную. Поэтому общество есть по преимуществу та сфера, в которой развивается способность человека к свободе. Но это не уничтожает такого же присутствия в обществе элемента власти и принуждения. Все мелкие союзы общества, семьи, общины,сословия, партии, кружки - точно также пропитаны властью, подчинением и принуждением. Различие между обществом и государством только в характере власти. С другой стороны, само государство есть в известных отношениях высшее торжество человеческой свободы и главное средство обеспечения для личности ее свободы в обществе. Та способность к свободе, которая воспитывается по преимуществу в обществе, получает возможность приводить к фактической свободе по преимуществу благодаря государству. Государство в этом отношении является лишь дополнением и завершением общества.

V. Государство, как завершение общества. - Государство, как охрана свободы. - Неизбежность государственности.

Если элемент власти является неотделимым началом всякой общественности, то государство служит завершением системы общественной власти.

Против современных тенденций к отрицанию государства громко говорит весь исторический опыт человечества. С тех пор как люди живут сколько-нибудь сознательно, с тех пор как они имеют историю, человечество живет на основе государственности. Современные социалисты вызывают тени доисторического прошлого, ища в нем общество, чуждое государственности, как опору для своих мечтаний о безгосударственном будущем. Но разве может служить идеалом будущего быт диких стад одичавших людей доисторического прошлого? Для них самих, как только они начинали несколько подниматься из падения, разве не появлялся, наоборот, идеал государственности, при помощи которого они и успевали достигать более высоких ступеней общественности и культуры? Этот идеал возникал одинаково у всех народов, порождаемый, очевидно, самой природой человека. Отрицание - отголосок диких сторон этой природы - не составляет какого-либо изобретения современности. Оно тоже всегда было. Древние декламации какого-нибудь софиста Протагора ничем не отличаются от современных революционных декламаций:

"Пусть, говорил еще Протагор, - явится человек с могучею природой, стряхнет и порвет все эти путы, попрет ногами все наши писания, чары, волшебства, наши законы, противные природе, и станет надо всем этим, как господин, он, которого мы сделали рабом, и тогда мы увидим торжество справедливости, как оно установлено природой"...

Эту дешевую премудрость звериной "свободы" люди знали издревле, но что же от нее осталось в истории в наследство человечеству? Что двигало наши общества, кто остался учителями человечества? Не эти отрицатели и нигилисты, а умы, как Платон, Аристотель, которые анализировали идею государства, находя в ней даже высшую человеческую идею. Служили благу своего времени и остались с благим влиянием на будущее практические устроители государств, юристы, формулировавшие правовые идеи... Вот кем жило и двигалось человечество. Нигилистические же декламации есть ныне, как были в древности, но как теперь и тогда ничего не создавали, многое расстраивали, но все-таки остались бессильны свернуть человечество с его государственного пути развития.

Да и возможно ли иначе. Везде и всегда происходило то, что так прекрасно обрисовывает Б. Чичерин, говоря о природе с еще неразвитой государственностью в России.

"Положение человека, - говорит он, - определялось частными, случайными, даже внешними его преимуществами. Личность во всей ее случайности, свобода во всей ее необузданности лежали в основании общественного быта и должны были привести к господству силы, к неравенству, междоусобиям и анархии"... Такое положение создавало необходимость высшего союза - государства. "Только в государстве может развиваться разумная свобода и нравственная личность; предоставленные же самим себе, без высшей сдерживающей власти, оба эти начала разрушают сами себя...

Государство, - поясняет он, - есть высшая форма общежития, высшее проявление народности в общественной сфере. В нем неопределенная народность собирается в единое тело, получает единое отечество, становится народом. В нем верховная власть служит представительницей высшей воли общественной, каков бы ни был образ правления. Эта общественная воля подчиняет себе воли частные и устанавливает таким образом твердый порядок в обществе.

Ограждая слабого от сильного, она дает возможность развиться разумной свободе; уничтожая все преимущества случайные, не имеющие для общества никакого веса, она производит уравнение между людьми; оценивая единственно заслуги, оказанные обществу, она возвышает внутреннее достоинство человека. Заставляя всех подданных уделять часть своих средств для общественной пользы, она содействует осуществлению тех разнообразных человеческих целей, которые могут быть достигнуты только в общежитии при взаимной помощи, и для которых существует гражданский союз" .

Идея государства вытекает из самой глубины человеческого сознания. В течение всех исторических тысячелетий народы всевозможных племен и степеней развития своим глазомером, умозаключением и опытом всегда повсюду были приводимы к одной идее.

Мы ее можем, стало быть, рассматривать как политическую аксиому, подобно тому как в математике и логике аксиомы суть ничто иное, как формулировка всеобщего одинакового впечатления.

Эта аксиома гласит, что в государстве люди находят высшее орудие для охраны своей безопасности, прав и свободы.

Самые современные отрицатели государственности против воли дают подтверждение этой истины, так как, покидая государство, в своих чаяниях будущего представляют себе лишь одно из двух: либо простое господство сильнейшего (в анархии), либо подчинение человека стихийным силам (в социальной демократии).

Действительно, социалисты, последователи экономического материализма, только потому и надеются на возможность уничтожения принудительной власти, что, по их мнению, грядущее безгосударственное общество будет вставлено в рамки коммунистического производства, которое само по себе будет регулировать жизнь и деятельность людей.

Человечество здесь приглашается к уничтожению своей, разумной, обдуманной власти над собой, но для чего же? Чтобы подчиниться некоторой безаппеляционной стихийной власти, которая подавит нашу свободу со всей беспощадностью бессознательных сил природы. Вместе с государством мы бы, стало быть, разрушили высшее орудие нашей человеческой власти над нашей жизнью, то есть, другими словами, нашей свободы. Ибо, что же такое наша свобода, как не возможность самостоятельно направлять течение дел наших, делать то, что мы считаем нужным, и не делать того, чего мы желаем избежать, то есть в сфере отношений социально-политических - не быть слепою игрушкой стихийных сил, но приспособлять их к нашим человеческим потребностям?

На это в наибольшей степени дает нам способы союз государственный, союз, в котором народ объединяет свои силы, дисциплинирует их и направляет их для достижения своих целей со всем могуществом, которое способно дать правильно организованная и разумно действующая власть.

Этот элемент власти составляет существеннейшую основу государства. Власть предполагает подчинение. Но создавая власть, которой должны подчиняться, мы не жертвуем своей свободой. Подчинение условиям природным составляет неизбежный удел существ, не одаренных безграничными силами. Создавая государство, мы, вместо подчинения стихийным силам, подчиняемся самим себе, подчиняемся тому, что сами сознаем необходимым, то есть выходим из слепого подчинения обстоятельствам и приобретаем независимость, первое условие действительной свободы. Идеал безгосударственный, наоборот, вместо подчинения людей самим себе влечет их к подчинению силам вне их находящимся. Понятно, что люди всегда предпочтут первый исход. Сверх того, как сила сознательная, государство всегда возьмет верх над силами внешними, бессознательными, хотя бы люди и не задавались такой целью. Торжество государственности поэтому всегда неизбежно, и в конце концов, с какой бы теоретической анархии мы ни начали, а кончим всегда восстановлением государственности.


VI. Верховная власть, как основа государства. - Правительство и подданные. - Различение нации, государства и верховной власти.

Для того чтобы не потеряться в анализе государственно-обязательных отношений необходимо, однако, точно определить, что такое государство.

Всякий союз человеческий, каковы бы ни были его цели - семья, общины экономические, религиозные, общества научные и т.д., всякая коллективность, характеризуется присутствием общей власти и частного подчинения. В национальной жизни, по разнообразным запросам ее, формируется бесчисленное множество таких небольших или даже очень крупных организаций, из которых каждая, в пределах своих целей и притягательной силы имеет известную власть целого для соподчинения частей его. Но в государстве, как принято определять в государственном праве, власть получает некоторый специфический характер, а именно становится верховною.

Она характеризует государство вообще, различные же ее формы порождают разные типы государств. Эта власть имеет характер верховный, владычествующий, разделяющий нацию на правительство и подданных.

"Даже в самой полной демократии, - замечает Блюнчли, - где эта противоположность, по-видимому, исчезает, она в действительности все-таки существует. Народная община афинских граждан была правительством, а отдельные афиняне по отношению к ней подданными. Где нет облеченного авторитетом правительства, где подданные отказали в политическом повиновении, причем каждый делает что хочет, словом, где анархия, там прекращается государство". ("Общ. Гос. Право").

"Существенный признак, отличающий государство от всех других союзов - говорит Чичерин, - состоит в том, что все они юридически подчиняются государству, государство же владычествует над всеми". Этим и обусловливается его благодетельная служба обществу. В человеческих обществах много сил единоличных и коллективных. Государство возвышается над всеми ими как "верховный, державный, владычествующий союз". "Верховная власть принадлежит ему по самому его существу".

Таковы определения государственного права. Оно говорит, что такая верховная власть необходима и неизбежна, что только она может создавать гармоническое развитие общественных сил, которые без нее неизбежно вступают в разрушительную борьбу. Это истины, совершенно твердо принятые. Все мыслители, имевшие научное значение и заслуги приблизительно одинаково ее формулируют.

Но в настоящее время их согласие далеко не столь же твердо в отношении форм верховной власти.

Практика исторической жизни и анализ политической науки показывают, что государство может возникать и организовываться на нескольких неодинаковых началах верховной власти. Мы не можем ни понимать государства, ни организовать его, ни поддерживать его правильного действия, не уяснив себе этих различных принципов верховной власти, их сущности, их отличий. В этом отношении, однако, даже среди серьезных мыслителей замечается шаткость и противоречие понятий.

Это происходит в значительной степени от того, что уже в исходном пункте анализа - в уяснении отношений государства и верховной власти - наукой многое оставляется без достаточно точных определений.

Совершенно бесспорно, что в государственных отношениях проявляется власть именно верховная. Но государство - есть ли это сама верховная власть? Почему власть государственная получает характер именно верховный, владычествующий? Неясность понимания этих вопросов отзывается особенными запутанностями в так называемом конституционном праве. Необходимо разобраться в указанных понятиях.

В этом отношении прежде всего должно заметить, что государство и верховная власть вовсе не одно и то же. Точно также государство не порождает верховной власти. Верховная власть порождается из самой нации, из того же общества, которое мы видим разбитым на мириады мелких и частных слоев и союзов. Подобно тому, как люди сплачиваются в эти мелкие союзы, так, по мере развития национальной жизни, начинает обнаруживаться в сознании всех, что над всеми этими частными лицами, группами и семьями есть или должна быть некоторая высшая сила, сила для всех обязательная, объединяющая все частные и групповые интересы.

Какая же эта сила? Ниже мы рассмотрим это подробнее. Иногда - это есть сила большинства, массы, иногда это сила справедливости, иногда сила опыта, знания, авторитета. Но какова бы она в представлении нации не оказывалась, во всяком случае обнаруживается, что для совместного существования всех этих лиц и групп необходима некоторая высшая, верховная, надо всеми ими владычествующая сила. Эта-то сила в лице своих конкретных выразителей и составляет верховную власть.

Государство не может появиться, пока в нации не явилось сознание верховной власти, и не имеется ее конкретных выразителей. Лишь тогда, когда выработано то и другое, может явиться государство, как создание уже верховной власти. Верховная власть сплачивает около себя нацию на основании своего собственного принципа. Делается это в течение нескольких месяцев или нескольких столетий, во всяком случае получается государство, то есть нация, соединенная под одною верховною властью во всем, что, по сознанию нации, выражающемуся в данном принципе верховной власти, требует общего, обязательного единства.

Необходимо тщательно разграничить эти три явления и понятия: нация, верховная власть и государство. При самой тесной связи между собой они имеют каждое свое особое существование, и могут даже приходить в столкновение. Это случаи, конечно, болезненные, но патология во многом объясняет законы физиологии.

Вообще - нация есть вся масса лиц и групп, коих совместное историческое существование порождает идею верховной власти, надо всеми ими одинаково владычествующей, а также выдвигает конкретных представителей этой идеи.

Верховная власть выражает то, что во мнении нации составляет объединяющую всех силу, и притом не в виде лишь отвлеченного принципа, а также в конкретном представительстве его.

Государство в широком смысле есть нация, поскольку она объединена верховною властью в одной организации. Нация, однако, живет с государством лишь некоторою частью своего существования; также и каждый член нации есть лишь отчасти член государства, насколько этого требуют его права и обязанности, определяемые верховной властью.

Государство в тесном смысле есть вся та организация нации, которая потребна для осуществления целей объединения ее. Не должно также смешивать государства с правительственным механизмом, которого задача быть орудием верховной власти для осуществления целей государства. Эта организация системы управления тем более не должна быть смешиваема с верховной властью.

Заметим также мимоходом, что самая идея управления, свойственная данной форме верховной власти, должна быть лишь с большой осторожностью определяема по наличной системе управления, которая обусловливается не одной внутренней логикой верховной власти, но множеством исторических случайностей, и представляет всегда многое, существующее даже в прямом противоречии с собственно идеей данной формы верховной власти.


VII. Простота принципа верховной власти. - Сложность принципов управления. - Монархия, теократия, демократия. - Ложное учение о "современном" государстве.

Итак верховная власть есть объединительная национальная идея, воплотившаяся в конкретной силе и организующая государство.

Из истории известно, что организация управления государством представляет чрезвычайное разнообразие форм. Но собственно формы верховной власти очень немногочисленны, и если организация управления представляет весьма сложное сочетание различных принципов, то принципы верховной власти, наоборот, всегда просты. В этом случае приходится стать в полное противоречие с современным государственным правом, которое говорит о каких-то новых началах верховной власти, будто бы открытых в настоящее время. Это несомненная ошибка, характеризующая лишь трудность разобраться в политических явлениях современности.

Оставаясь на почве фактов, современная политическая наука прекрасно знает, что все основные начала верховной власти действовали у разных народов с незапамятных времен. Эти основные начала, создающие основные формы верховной власти: монархия, аристократия и демократия. Ничего, кроме этих основных форм, оставаясь на почве фактов, нельзя найти и ныне, как не было никогда. Но попадая под власть современных ходячих мнений, наши ученые, подобно массе общества, чувствуют потребность убедить себя, будто бы в настоящее время политическое творчество европейских народов создает что-то особенное, невиданное и неслыханное, и в то же время будто бы "совершенное". Популярное понятие о "прогрессе" подчиняет себе мысль людей ученого слоя. Отсюда возникает крайне спутанное учение о "современном государстве", его совершенстве, универсальности и т.п.

Особенно тяжело все это отзывается на русской науке, которая вместо изучения политических фактов, имеющихся у нее налицо, склонна усматривать свою задачу в пересадке к нам "совершенных" учреждений. Вина первоначальной ошибки лежит впрочем на европейских учителях нашей подражательной науки.

Под давлением популярного, уличного требования "свободы", под которою масса сама не знает, что понимать, такой крупный ум как Блюнчли пытается переделать классификацию государств, чтобы очистить в них место этой "свободе", в виде "контроля" подданных над правительством. Эта замечательная идея в сущности отрицает все, что сам же Блюнчли говорит о существе верховной власти. В самом деле, если контроль подданных не может заставить верховную власть изменить способ действия, то какой в нем смысл? Если же подданные в результате контроля могут заставить верховную власть действовать иначе, то, значит, верховная власть им подвластна. Значит, последнюю инстанцию составляют подданные, а не власть. Значит, настоящую верховную власть составляют подданные.

Эту логическую нелепость учение Блюнчли принимает только потому, что не видит действительности "современного государства". На самом деле оно составляет не что-либо существенно новое, а просто напросто есть новое появление демократии, в качестве верховной власти. Только поэтому и является требование "контроля" со стороны этих якобы "подданных". На самом деле они в Европе уже не подданные, а носители верховной власти; то же "правительство", которое Блюнчли по старой памяти продолжает считать "верховной властью" уже давно перестало ею быть, а стало лишь "делегированною" властью, народным комиссаром, исполняющим веления верховной власти народа. Вот что имеется в европейской действительности. Что касается контроля подданных над верховною властью, то этой невозможности нет и теперь, как никогда не было. Отдельный гражданин "современного" государства точно так же не может "контролировать" самодержавной народной воли, как русский подданный не может этого делать в отношении своего Государя.

Не замечая абсурда, вводимого им в науку, Блюнчли рисует "современное" государство так:

"Хотя в период от конца средних веков до XVIII века, в лице абсолютной королевской власти, возобновился, казалось абсолютизм древне-римских императоров, но народы скоро снова вспомнили свою естественную (?) свободу. Начинается борьба за политическую свободу против абсолютизма правительства. Государство снова становится народным, но в более благородных формах, чем в древности. Средневековое сословное устройство служит преддверием нового представительного государства, в котором народ представляет себя в лице лучших (?) и благороднейших (?) своих членов". Определяя новую конституционную монархию, он говорит: "Конституционная монархия некоторым образом заключает в себе все другие государственные формы. Но, представляя собой наибольшее разнообразие, она не жертвует (?) для него гармонией и единством. Она предоставляет аристократии свободное поприще для проявления ее сил и ее духовных способностей; на демократическое направление народной жизни она не налагает оков, а оставляет за ним свободное развитие. Она признает даже идеократический элемент в виде почитания закона".


VIII. Русская наука о "современном" государстве. - Ложная идея сочетанной верховной власти. - Идеалы всемирной "нивелировки". - Воображаемая новизна этих идей.

Эта политическая идиллия, основанная на абсурдном начале, имеет в выводе тот недостаток, что ни на одном пункте не соответствует действительности. Тем не менее, она совершенно вошла в quasi-научный обиход. Б.Н.Чичерин, тонко понимающий идею государства и верховной власти, в рассуждении об организации ее также увлекается европейским способом понимания форм верховной власти:

"Ограниченная монархия, - послушно повторяет он, - представляет сочетание монархического начала с аристократическим и демократическим. В этой политической форме выражается полнота развития всех элементов государства и гармоническое их сочетание. Монархия представляет начало власти, народ или его представители начало свободы, аристократическое собрание постоянство закона". "Идея государства (будто бы) достигает здесь высшего развития" .

"Нельзя сказать чтобы наш ученый не видел существенных сторон "чистой монархии". "Изо всех политических форм, - говорит он, - это та, которая представляет во всей полноте единство государственной воли, а с тем имеет и единство государственного союза". "Чистая монархия,- говорит он, - представляет и высший нравственный порядок. Здесь верховная власть независима от воли народной: поэтому здесь господствует начало обязанности или подчинения высшему порядку". Другими словами, следовало бы сделать вывод, что чистая монархия представляет самое чистое выражение вообще государственной идеи. Но Б.Н.Чичерин тут же замечает: "Что касается до начала свободы, то оно в этой государственной форме проявляется только (?) в подчиненных (??) сферах". Замечание мудреное! Как сказано выше, эта злополучная "свобода" именно сбивает с толку современных государственников.

А казалось бы, никто лучше пр. Чичерина не мог бы понимать всей фантастичности такой характеристики, если бы наш ученый имел силу удержаться на логике собственной мысли. Но ходячие идеи имеют силу непреоборимую. Возьмем, например, учебник проф. А.С. Алексеева . Лекциям московского профессора нельзя отказать в больших достоинствах повсюду, где он является свободным от чужих мыслей. Как русский государственник он старается быть истолкователем действительных фактов, изучаемых на исторической почве, но в изложении общего государственного права повторяет теории, просто изумительные, как будто это говорит совершенно иной человек.

Вот что даем мы под видом науки, как только попадаем под влияние европейских взглядов:

"В государстве старого порядка, типом которого может служить французская монархия XVII века, вся полнота верховной власти сосредоточивалась в одном лице, и эта власть поэтому (?!) была личною и надзаконною. Современное же государство такой власти не знает и распределяет основные функции государственной власти между несколькими органами, из которых поэтому ни один не обладает неограниченной властью и каждый находит свой предел в конституции других органов". "В современном государстве каждая функция государственной власти имеет свой, ее природе соответствующий орган, и каждый из этих органов имеет свою самостоятельную, законом гарантированную компетенцию!. Для установления единства действий этой рассыпанной храмины власти: "Основной принцип конституционного (оно же "современное") государства гласит, что новое право не создается одностороннею волей правителя, а может состояться лишь в форме закона".

Это "современное" государство рассматривается, как универсальное:

"Если прежде политический строй народа слагался лишь из элементов, вырабатывавшихся на его родной почве, то в новое время этот строй нередко искусственно насаждается по образцу конституций других народов и сразу дает народу то, что другим доставалось веками многотрудной исторической жизни. Конституционные учреждения слагались на английской почве целыми веками. Но с тех пор, как ими овладела наука (не наоборот ли: они овладели наукой?) и они породили политические теории, которые проповедывались выдающимися умами Англии, Франции и Германии, а государственный строй этих последних стран рушился под напором новых потребностей, новых идей и новых воззрений, тогда они послужили образцами, по которым были преобразованы в сравнительно короткое время большинство европейских государств". В противность будто бы прошлому, ныне "политическая доктрина является самостоятельною силой, подчиняющей своему владычеству культурные народы, нивелирующей политический быт и распространяющей на них сеть однообразных учреждений" .


IX. Отсутствие "новизны" в основных силах политики. Учение Полибия.

Не стану умножать выписок. Приведенные достаточно характеризуют идею, рвущуюся к нам из Европы и не встречающую отпора в нашей науке. Оставаясь в пределах частностей собственно русских особенностей права, наши ученые проявляют иногда живую силу наблюдения и мысли. Не мало превосходных страниц дает, например, Романович-Славатинский, или цитированные Б.Н. Чичерин и сам А.С.Алексеев. Но переходя к общему, к установке основ и принципов, мы лишь послушно излагаем чужие теории, если и не превращаясь в их последователей, как А.Градовский и даже Андреевский, то без всякой силы стать на почву критики. А между тем вся теория "современного" европейского государства слаба до последней степени.

Что говорит она нам?

Современное государство характеризуется тем, что, во-первых, его верховная власть представляет сочетание различных принципов власти, чем будто бы обеспечивается законность и свобода; во-вторых, что это есть наиболее совершенное государство; в-третьих, что оно универсально, то есть приложимо ко всем странам; в-четвертых, нас уверяют, что теперь "в наше время, когда луч цивилизации..." - все идет к нивелировке, и, в-пятых, что все это необычайно ново и составляет изобретение культурной Европы.

И, однако же, все что в характеристике "современного" государства, действительно, научно, то есть выражает точное наблюдение фактов, прежде всего не ново. Не только не новы факты, но не ново их понимание. Так гипотеза сочетанных форм власти - очень давняя и в "настоящее время" - не стала даже, к сожалению, яснее, чем была у Полибия или Цицерона. Не только не нов переход от одних форм власти к другим, но и самая формулировка этой "эволюции". В этом отношении эмпирическое учение Полибия даже глубже и стройнее, нежели "современные".

Более 2000 лет тому назад (около 200 лет до Р.Х.) он развивал свое учение о политических формах. Признавая, вслед за Аристотелем, три основные формы (монархию, аристократию и демократию), он так представлял их последовательную смену.

В обществе еще не благоустроенном или пришедшем в расстройство власть составляет удел силы. Это наше современное droit de plus fort. Но в самых столкновениях между людьми неизбежно вырабатываются понятия о честном, бесчестном, справедливом, несправедливом. Главы и старейшины стараются поэтому управлять скорее правосудием, чем силой. Полибий, сам уроженец греко-персидского мира, не мог не знать живых примеров этого, вроде истории возвышения Дейока. Такие-то популярные своим правосудием лица, говорит он, создают монархию. Она держится, пока сохраняет свой нравственный характер. Теряя его, она вырождается в тиранию. Тогда является необходимость низвержения тирана, что и производится лучшими, влиятельнейшими людьми. Наступает эпоха аристократии. Конец аристократии является тогда, когда она вырождается в олигархию, протестом против которой является власть народа - демократия. Ее вырождение, в свою очередь, создает невыносимую охлократию, господство толпы, которая снова приводит общество в хаос. Тогда спасением является снова восстановление единовластия.

Так представлял себе Полибий круговую эволюцию политической смены форм. Отсюда же он выводил свое учение о сложных формах власти. Так как все они имеют свои недостатки, то мудрейшие законодатели, говорит он, думали отвратить это неизбежное зло сочетанием трех основных форм, чтоб исправлять недостатки одной достоинствами других. Как на образчик этого Полибий указывает на конституцию Ликурга в Спарте. Еще более удачным сочетанием он считает устройство Рима, в котором консулы представляли, по его мнению, элемент монархический, сенат - аристократический, а народные собрания и трибунат - демократический.

Нам нет надобности входить в критику политического учения Полибия и Цицерона, его разделявшего. Я хотел только напомнить общеизвестный пример того, как мало новизны в нашей современности. То же самое должно сказать и о факте представительства, которое известно с древнейших времен, как это признают и современные исследователи политических учреждений. Если Спенсер в доказательство их распространенности в классическом мире ссылается на Дюрюи, то, в свою очередь, чисто политические исследователи могли бы сослаться на примеры, собранные исследователями первобытных обществ. Вообще к предположению новизны политических учреждений всегда должно относиться с большой осторожностью. Большей частью мы усматриваем новизну форм только по непониманию внутреннего смысла сил, их создающих.


X. Общие признаки верховной власти. - Учение Руссо. - Ошибки конституционной теории. - Воображаемое сочетание "единства" из противоположностей.

Только небрежностью анализа, зависящей от недостаточного понимания, объясняется идея будто бы сочетанной верховной власти. Верховная власть всегда проста, всегда принадлежит какому-либо одному началу. Так было в древности, так есть и теперь, в России, в Европе и где бы то ни было.

Нигде и никогда верховная власть не бывает сложной: она всегда проста и основана на одном из трех вечных принципов: монархии, аристократии или демократии. Наоборот, в управлении никогда не действует какой-либо один из этих принципов, но замечается всегда одновременное присутствие всех их, так или иначе организуемых верховною властью. Современное государство не представляет в этом отношении ничего нового и исключительного, а лишь воспроизводит вечный закон политического строения обществ. Ошибочные в этом отношении понятия порождаются лишь забвением того, что организация верховной власти и организация управления вовсе не одно и то же, и по самой природе общества слагаются неодинаково.

Чтобы видеть ошибочность точки зрения конституционного права, достаточно вспомнить общие признаки верховной власти.

По прекрасной формулировке Чичерина верховная власть едина, постоянна, непрерывна, державна, священна, ненарушима, безответственна, везде присуща и есть источник всякой государственной власти. "Совокупность принадлежащих ей прав есть полновластие (Machtvolkommenheit - всемогущество силы), как внутреннее, так и внешнее. Юридически она ничем не ограничена. Она не подчиняется ничьему суду, ибо если бы был высший судья, то ему бы принадлежала верховная власть. Она - верховный судья всякого права... Словом, это власть в юридической области полная и безусловная. Эта полнота власти называется иногда абсолютизмом государства в отличие от абсолютизма князя. В самодержавных правлениях монарх потому имеет неограниченную власть, что он единственный представитель государства как целого союза. Но и во всяком другом образе правления верховная власть точно также неограниченна... Это полновластие неразлучно с самим существом государства".

Возражая на мнение о возможности ограничения ее, Чичерин совершенно справедливо отвечает:

"Всякие ее ограничения могут быть только нравственные, а не юридические. Будучи юридически безграничною, верховная власть находит предел, как в собственном нравственном сознании, так и в совести граждан".

Точнее было бы сказать, что она ограничена содержанием того идеократического элемента, который выражает, и для выражения которого признана верховной. Выходя из этих пределов, она становится узурпаторской, незаконной. Оставаясь же в них, ничем, кроме содержания собственной идеи, не ограничена.

Учение о якобы возможном ограничении верховной власти идет, как замечает Чичерин, "от французской революции". Но тут необходима серьезная оговорка.

Это учение, лишенное философской государственной мысли, явилось собственно в результате компромисса между революционной идеей и практическим здравым смыслом. Оно было созданием не разума, а страха перед собственно идеей "нового строя", из желания чем-нибудь связать бесшабашную "волю" нового "самодержца" охлократии. Но чистая революционная идея, будучи фантастичной по существу, вовсе не страдала этой нелогичностью "либерализма".

Действительный философ ожидавшегося нового строя Ж. Ж.Руссо, не боящийся своих идеалов, а потому сохраняющий свободу своего разума, совершенно присоединяется к определениям логичных государственников (но не либеральных конституционалистов).

"По той же причине, по какой Souverainite (верховная власть) неотчуждаема, говорит он, она и неделима (indivisible, то есть едина)". Закон, объясняет он, есть воля этого Souverain (суверена). Наши политики, язвительно замечает он по адресу уже зародившихся конституционалистов англоманской школы Монтескье, не имея возможности разделить верховную власть в принципе, разбивают ее в проявлениях и делают из Souverain (суверена) фантастическое существо, вроде того, как если бы составить человека из нескольких тел, из которых одно имеет только глаза, другое только руки, третье ноги и больше ничего. Руссо не только насмехается над этими "японскими фокусниками", но прямо заявляет, что их ухищрения происходят от недостатка точности наблюдения и рассуждения . Только в правительстве (то есть, по усвоенной мною терминологии в управлении) Руссо допускает, да и то с оговорками, "смешанные" формы власти, именно в видах их взаимного ограничения.

Ясно, впрочем, что такие ограничения лишь обеспечивают еще более самодержавие собственно верховной власти, так как предотвращают возможность всякой узурпации со стороны подчиненных правительственных сил.

Таким образом Руссо делает конституционалистам своего времени совершенно тот же упрек, который приходится сделать современным государственникам.

Когда приходится рассуждать вообще, они ясно понимают смысл верховной власти. Но из потребности теоретически оправдать свое "современное" государство, они составили совершенно фантастическое понятие "сложного субъекта" верховной власти.

"Единство верховной власти, гласит эта теория, нисколько не нарушается тем, что носителями ее являются несколько органов, как это мы видим в конституционной монархии. Верховная власть в конституционной монархии, где существует несколько органов, столь же едина, как и в абсолютной". Почему же? Потому, объясняет теория, что эти несколько органов только в совокупности составляют верховную власть. "Закон, как выразитель единой государственной воли, не может составиться иначе, как совокупным действием короля и парламента".

Тут, очевидно, однако, колоссальное недоразумение. "Субъектом" верховной власти может, конечно, быть коллективность, но лишь в том случае, если она все же представляет какой-либо один принцип. Здесь же единую волю, всем управляющую, воображают "сочетать" из нескольких воль, выражающих противоположные принципы. Но совершенно ясно, что такое "сочетание" плюсов и минусов создает в недрах "единой государственной воли" вечную борьбу, исключающую всякую возможность искомого единства.

Л.А.Тихомиров. Единоличная власть как принцип государственного строения

Содержание - Главы 1 - 10 - Главы 11 - 19 - Главы 20 - 27 - Главы 28 - 36 - Главы 37 - 44

Также на сайте: