Загрузка...

Великопостное

 

Старуха-лавочница, вдова околоточного и богаделенская старушонка пьют чай.

Чай не какой-нибудь, а настоящий постный, и не с простым сахаром, который, как известно каждому образованному человеку, очищается через собачьи кости, а с постным, который совсем не очищается, а, напротив того, еще пачкается разными фруктовыми соками с миндалем.

У каждой из трех собеседниц лицо особое, как полагается.

У лавочницы нос сизый, нарочно, чтобы люди плели, быдто она клюкнуть любит.

У вдовы околоточного глаза пронзительные и смотрят все на то, на что не следовало бы: на лавочницын нос, на прореху в юбке, на дырку в скатерти, на щербатый чайник.

У богаделенки лицо «обнаковенное», какое бывает у старух, век свой трепавшихся по господам, в роде тарелки, на которую кое-как посыпано какой-то рубленой дряни; все меленькое, все кривенькое, все ни к чему.

- Н-да, сла-те, Господи, - говорит богаделенка. - Вот дожили и до поста.

- Только нужно и то понимать, что пост человеку не на радость послан, а на воздержание плоти и крови, - подхватывает вдова и косится на большой кусок постного сахара, который богаделенка подпрятала сбоку под блюдечко.

Богаделенка деликатно направляет разговор по другому руслу.

- Очинно отец Евмений хорошо служит. Благолепно.

- Что служит хорошо, с этим не поспорю, - обиженно поджимает губы вдова, - ну, что круглый пост рыбное ест, это уж чести приписать нельзя.

- Оны ученые. Их учить нечего, что можно, чего нельзя, - успокоительно замечает лавочница.

- Пусть ученые. Этого никто от них и не отнимает. У меня у самой дочка прогимназию кончает. Ну, чтобы я допустила себя до рыбного, так легче мне живой в гроб лечь.

- Господа всегда постом рыбу кушают, - говорит богаделенка, и чувствуется, что хоть и грех это, а господами она гордится. - Уху варят с ершом, растегаи пекут, осетрину варят, сига коптят. А у Даниловых нельму разварную делали.

- Не-ельму? Да такой и рыбы-то вовсе нету, - обиделась вдова.

- Из Сибири привозили.

- Еще что выдумаешь! Язык без костей! Из Сибири ей рыбу повезут.

- А я, - вздохнула лавочница, очинно рыбу люблю. Особливо солоную. Солоная рыба прямо смерть моя…

- А взять бы тебе осетринки, да залить бы ее…

- Милая! - с чувством отвечает лавочница. - Милая! Осетрина-то ведь кусается! Кусается осетрина-то!

- Ну, хошь судака. Можно тоже и судака залить.

- Кусается судак-то нынче. Очень даже кусается.

- Ну, леща возьми. Из леща тоже можно, коли его хорошенько…

- Кусается лещ-то…

- И что это у вас все кусается! Больно вы пужливы, - острит вдова.

Лавочница вздыхает глубоко.

- Вот муж был жив, так и рыбку ели, и ничего не боялись. Достаток был, и никаких санитаров в глаза не видывали. А нынче ходят да разнюхивают. Один придет понюхает, другой понюхает. Тьфу! От одних от ихних носов товар у меня, гриб, плесенью пошел. Товар нежный, рази он может человецкий нос перенести. Худо стало теперь. Муж-то у меня был молодой, кр-расавец, мужчина во всю щеку. Раз это случилась с ним беда. Шел он на почту, деньги за товар отправлять; тысячи полторы было с ним. А почта тогда в старом доме была, от нас недалеко; оврагом надо было идти, да мимо выгона. Место пустое. Он с собой всегда и пистолет брал. Храбрый был, - одно слово, кровь с молоком. Идет это он, вдруг, откуда ни возьмись парень перед ним. «Стой, - кричит, не то дух вон». Остановился муж. «Чего, - говорит, тебе надать?» - «А отдавай, - говорит, - мне денежки свои, все - какие есть, да живо поворачивайся, мне, - говорит, проклаждаться некогда». И что бы вы думали? Другой бы напужался бы до смерти. А муж-то мой хоть бы что. Преспокойно вынул деньги, да и отдал их мошеннику грабителю. Тот деньги взял и строго-настрого заказал людям сказывать. Ну, муж вернулся домой, все двери на запор, да шепотком мне и рассказал. А больше никому. Уж и удивлялась же я! Другой бы на его месте нивесть бы чего со страху натворил. И кричал бы, и стрелял бы, и защищался бы, а он хоть бы что. Этакого другого - поискать, не сыщешь. Вот и помер. Не живут хорошие люди на свете!

- Н-да, - вздыхает богаделенка и подымает глаза на грязный потолок. - Такие-то, видно, и там нужны!

- Говорили, быдто опился, оттого и помер, - вставляет вдова, безмятежно глядя на лавочницын нос. - Мне что! За что купила, за то и продаю.

- Ну, это ты оставь, - окрысилась лавочница. - Муж мой с наговору помер, а не с перепою. Это тебе грудной младенец скажет, не то что…

- Такой болезни не бывает. Наговор! Что это за болезнь такая? У меня, вон, дочка в прогимназии учится. Всякая болезнь, это - микроб. А наговор - про такое никто и не слыхивал.

- Господи, помилуй! - в тихом негодовании восклицает богаделенка и даже вытирает рот, чтоб удобнее было возражать, если лавочнице понадобится ее помощь.

Но лавочница и так сильна.

- Дочка! У тебя дочка в прогимназии учится! А спросила ли, хочу ли я слышать про твою дочку-то! Тычет мне дочкой в рыло. Не посмотрят, что Великий пост, а со всякой, прости Господи, пустяковиной…

- Истинно, истинно! - подхватывает богаделенка. - Не посмотрят, что пост… Вот я у немца жила, у Август Иваныча, и то всегда на Страшной постное ел. «Мне, - грит, - ветчину вкуснее будет на праздниках кушать, если я последнюю неделю постное покушаю». Вот вам! Немец - и то душеспасенье понимал!

- Понимал, понима-ал твой немец! - передразнивает вдова, вставая со стула. - Понима-ал. Это он, верно, тебя сибирской рыбой кормил. Выписывал из Сибири! Хи-хи! Ох, уморушка. Смотри, хозяйка, она у тебя, у старой вороны, постный сахар стащила. Нечего, нечего! Вон под блюдечком-то лежит!

- Ах, ты, подлая твоя личность! - затряслась богаделенка. - Да очень мне ваш сахар нужен! Не видала я вашего сахару обсосанного!

- Это у меня сахар обсосанный?! - ужаснулась лавочница. - В-вон! Чтоб духу вашего…

- Интеллигентному человеку слушать вас совершенно невозможно! - отряхнула крошки с платья вдова и с достоинством вышла.

- Вон! - повторила еще раз лавочница. Богаделенка поджала губы, подтянула головной платок и засеменила к дверям.

Ушли.

Лавочница сразу успокоилась, обрядливо все прибрала на место.

- Ну-с, чайку попили, теперь, пожалуй, и в церкву пора. Слава тебе, Господи! Все во благовремении.

Рассказы Тэффи по алфавиту