Загрузка...

Михаил Загоскин. Вечер на Хопре. Пан Твардовский

 

- Это было в 1772 году, вскоре по взятии Краковского замка, который, сказать мимоходом, вовсе не так здесь намалеван, - промолвил рассказчик, указывая на одну из стен кабинета. - Ну, да дело не о том. Хотя Суворов не был еще тогда ни графом, ни князем, но об нем уж начинали шибко поговаривать во всей армии. Он стоял с своим не большим корпусом лагерем близ Кракова, наблюдая издали за Тиницем и Ландскроном. Астраханский гренадерский полк, в котором я имел честь служить полковым адъютантом, принадлежал к этому обсервационному корпусу. Наш полковой командир был человек добрый, отлично храбрый и настоящий русский хлебосол. Почти все штаб- и обер-офицеры каждый день у него обедали, и кому надобны были деньги, тот шел к нему прямо, как в Опекунский совет. Но вот что было худо: наш полковой командир был женат, и это бы еще не беда, да жена-то у него была такая нравная, что и боже упаси! - Так что ж, - прервал Заруцкий, - тем хуже для мужа, а офицерам-то какое до этого дело? - Какое дело! - повторил Кольчугин. - Эх, сударь! Время на время не приходит. Нынче после полкового начальника первый в полку человек старший баталионный командир; а у нас бывало, коли полковник женат, так второй человек в полку полковница, а если она бойка да хоть мало-мальски маракует в военном деле, так и всем полком заправляет. Тото и есть, батюшка! Нынче век, а то был другой. Я уж вам докладывал, что наш полковник был человек храбрый, не боялся ни пуль, ни ядер, а перед женой своей трусил. Она была женщина дородная, видная, белолицая, румяная... а удаль-то какая... голосина какой!.. Ах ты господи боже мой!.. Что и говорить: город-барыня! Не знаю, потому ли, что она любила своего мужа, или потому, что была очень ревнива, только никогда от него не отставала: мы в поход - и она в поход. В то время, как наш полк стоял лагерем, она жила в Кракове и хоть могла часто видеться с своим мужем, но решилась наконец совсем к нему переехать. Нашему полковому командиру это не вовсе было по сердцу да ведь делать-то нечего: хоть не рад, да будь готов. Палатку перегородили, наделали в ней клетушек, а из самого-то большого отделения, где, бывало, мы все бражничали с нашим командиром, сделали спальню и поставили широкую кровать с розовым атласным пологом. Я думаю, господа, вы все знаете, что Суворов не очень жа ловал барынь, а особливо когда они жили в лагере и меша лись не в свои дела, да он был еще тогда только что генерал-майор, связей никаких не имел, а наша полковница происходила из знатной фамилии, и родные ее были в большом ходу при дворе. Другой бы на его месте похмурился, нахмурился, да на том бы и съехал, а наш батюшка Александр Васильевич и не хмурился, а выжил полковницу из лагеря. И теперь без смеха вспомнить не могу. Экой проказник, подумаешь! Умен был, дай бог ему царство небесное! Когда мы вышли в лагерь, он отдал приказ по всему корпусу, что если пустят одну сигнальную ракету, то войскам готовиться к походу; по второй - строиться перед лагерем; по третьей - снимать палатки, а по четвертой выступать. Он не любил, чтоб солдаты у него дремали, и потому частехонько делал фальшивые тревоги то днем, то ночью. Бывало, пустят ракету, там другую, Суворов объедет весь лагерь, поговорит с полковниками, пошутит с офицера ми, побалагурит с солдатами, да тем дело и кончится. Вот этак с неделю погода стояла все ясная, вдруг однажды после знойного дня, ночью, часу в одиннадцатом, заволокло все небо тучами, хлынул проливной дождь, застучал гром и пошла такая потеха, что мы света божьего невзвидели. Я на ту пору был за приказаниями у полковника. Жена его боялась грома и, чтоб не так была видна ей молния, за бралась на постель и задернулась пологом, однако ж не спала. Лишь только я вышел из палатки, чтоб идти домой, глядь!.. эге! сигнальная ракета. Я назад, докладываю полковнику. Как? - закричала барыня, которая сквозь холстинную перегородку вслушалась в мои слова. - Да что, ваш полоумный генерал вовсе, что ль, рехнулся? В такую бурю тревожить весь лагерь! - Успокойся, Варенька, сказал полковник, - ведь это фальшивая тревога, может статься, и второго сигнала не будет. А меж тем вели сед лать мою лошадь, - прибавил он шепотом, обращаясь ко мне, - кто его знает! Да чтоб люди были готовы . Я побежал исполнять его приказания и вот гляжу, минут через десять, зашипела вторая ракета, люди в полной амуниции высыпали из палаток и начали строиться. Прошло еще минут пять. Чу! Третья! Вот те раз... Суворов шутить любил, да только не службою, да и народ-то был у нас такой наметанный, что и сказать нельзя! Закипело все по лагерю, в полмига веревки прочь, колья вон, и по всем линиям ни одной палатки не осталось. Взвилась четвертая ракета, авангард выступил, за ним тронулся весь корпус, и мы потянулись по дороге к Ландскрону. Ну, господа, не всякому удастся видеть такую диковинку. Пока бегали в обоз, пока заложили коляску, прошло с полчаса, и во все это время... вспомнить не могу!.. То-то было смеху-то!.. Представьте себе, ночью в чистом поле, под открытым небом - двуспальная кровать с розовым атласным пологом. А дождь-то, дождь - так ливмя и льет! Ну! Присмирела наша строгая командирша! Господи боже мой!.. Растрепало ее, сердечную, дождем, намокла она, матушка наша, словно грецкая губка! Куда вся удаль девалась! Вот отвезли ее кой-как назад в Краков, а корпус, отойдя версты две, остановился опять лагерем; и я в жизнь мою никогда не видывал, чтоб кто-нибудь бесился так, как взбеленилась полковница, когда на другой день проказник Суворов прислал к ней своего адъютанта узнать о здоровье. - Ай да батюшка Александр Васильевич! - вскричал с громким хохотом хозяин. - Что и говорить, молодец! - Да, это очень забавно, -сказал Черемухин. - Только позвольте, Антон Федорович, речь, кажется, была о сатане... - А жена-то полковника? - прервал Заруцкий. - Да это другое дело; я говорю о нечистой силе. - Постойте, батюшка, - продолжал Кольчугин, - дойдет и до этого дело. Дня через два, как полковница совсем уж обсохла, пошли у нее новые затеи. Жить опять в лагере она боялась, а в Кракове остаться не хотела. Толковали, толковали и решили на том, чтоб сыскать для нее какой-нибудь загородный панский дом или мызу поближе к лагерю. Вестимо дело, кому хлопотать, как не адъютанту; вот я и отправился с утра осматривать все дачи по дороге к Ландскрону и Тиницу. Выбрать было нелегко: наша причуд ливая командирша хотела и большой дом, и обширный сад, и чтоб никого не было живущих, и то и ее. Целый день я проездил по дачам; измучил своего куцего коня, да и гор ский жеребец под казаком, который ездил за мною, насилу уж ноги волочил. Мы на одной мызе позавтракали, на другой пообедали, и когда стали пробираться назад в лагерь, то уж день клонился к вечеру; пока еще заря не вовсе потухла, мы проехали верст пять. На дворе становилось все темнее и темнее, вдали сверкала молния, а над нами так затучило, что когда мы поехали лесом, так в двух шагах ничего не было видно. Сначала мы кое-как тащились вперед, но вдруг дорога по лесу как будто б сдвинулась, начало нас похлестывать сучьями, и лошади, наезжая на колоды и пеньки, то и дело что спотыкались. Ох, плохо, ваше благородие, - пробормотал мой казак, - никак, мы заплутались .

- Видно, что так, Ермилов, - сказал я, приподымая на поводу моего куцего, который в третий уже раз падал на оба колена. - Вот и дождик накрапывает, - продолжал казак, - кабы бог помог нам до грозы наткнуться на какое-нибудь жилье... Постойте-ка, ваше благородие, кажись, вон там направо лает собака. В самом деле, недалеко от нас послышался громкий лай; мы поехали прямо на него и через несколько минут выбрались на широкую, обсаженную березами дорогу, в конце которой что-то белелось и мелькал огонек. - Кажись, это панская мыза, - прошептал Ермилов, - ну, слава тебе господи! Нашли приют. - Постой-ка, братец, - сказал я, - чтоб нам не заплатить дорого за ночлег: ведь мы не у себя, не на святой Руси. Чай, польские-то паны не больно нас жалуют, хорошо у них останавливаться с командой или днем на большой дороге, а ночью и в таком захолустье... долго ли до греха! Уходят нас, да и концы в воду. - А что? Чего доброго, ваше благородие, - прервал казак, почесывая в голове, - ведь нас только двое... Да куда же нам деваться? - Погоди, Ермилов, - сказал я, - надобно подняться на штуки. Я скажу хозяевам, что прислан квартирьером занять эту мызу для полковой квартиры и что завтра чем свет придет сюда первая рота нашего полка. - Впрямь, ваше благородие, - подхватил казак, пугнемте-ка их постоем, так дело будет лучше. Коли они станут думать, что мы нарочно к ним приехали и что завтра нагрянет к ним целая рота гренадер, так уж, верно, никто не посмеет и волосом нас обидеть. Разговаривая таким образом, мы подъехали к высокому забору, позади которого, среди широкого двора, стоял каменный дом в два этажа, с круглыми башнями по углам. В одном углу светился огонек; ни одной души не было видно ни на дворе, ни в доме, все было тихо как в глубокую полночь, и только лаяла одна цепная собака. Ворота были не заперты, мы подъехали к дому, я слез с коня, вошел в сени... никого. Прямо передо мной лестница вверх. Я начал по ней взбираться, сабля моя так стучала по каменным сту пенькам, что, казалось, можно бы было за версту меня слышать. Взойдя на лестницу, я приостановился - все тихо. Кой черт, - подумал я, - неужели в этом доме нет никого, кроме цепной собаки? Проведя рукою по стене, я ощупал дверь, толкнул, она растворилась; вхожу - опять никого. Холодно, сыро, ветер воет, в окнах нет рам. Вот что! Эта часть дома не достроена, но где же светился огонек? Кажется, левее . Я вышел опять к лестнице, прошел вдоль стены - еще двери; отворил. Ну! Попал наконец на жилые покои! В небольшой комнатке, слабо освещенной сальным огарком, двое слуг играли в карты, а третий спал на скамье. В ту самую минуту, как я вошел в этот покой, мне послышался вдали довольно внятный говор, как будто бы от многих людей, с жаром между собой разговаривающих. Но лишь только один из игравших в карты слуг, увидя меня, ушел во внутренние комнаты, то вдруг все утихло. - Как зовут эту мызу? - спросил я у слуги, который остался в передней. - Эту мызу? - сказал он, глядя на меня так нахально, что я невольно смутился и не вдруг повторил мой вопрос. - Ее зовут Бьялый Фолварк, - отвечал наконец слуга, продолжая смотреть мне прямо в глаза. - А как зовут хозяина?.. Да отвечай же, животное, когда тебя спрашивают! - продолжал я, возвысив голос и подойдя к нему поближе. Слуга попятился назад и, взглянув на своего спящего товарища, пробормотал: - Моего пана зовут Ян Дубицкий... Гей, Казимир! - Ну, так и есть! - сказал я. - Насилу же мы отыскали вашу мызу. Веди меня к хозяину. - Почекай (Подожди (пол.).), пан! Ген, Казимир! Третий слуга, который спал на скамье, вскочил и, увидя перед собой русского офицера, закричал: Но то есть?.. Москаль! - Сойди-ка, брат, вниз, - сказал я, стараясь казаться спокойным, - там стоит казак... - Казак, -вскричал полусонный лакей, -один казак? - Покамест один, а скоро будет много. Возьми у него лошадей, отведи их в конюшню, а ему вели взойти сюда. Слуга не торопился исполнить мое приказание; он погля дывал как шальной то на меня, то на своего товарища, а не трогался с места. - Ну, что ж ты глаза-то выпучил, дурень, - закричал я повелительным голосом, - иль не слышишь? Пошел! Да смотри, чтоб лошади были сыты! Слуга, пробормотав себе что-то под нос, вышел вон, и в то же время лакей, который ходил обо мне докладывать, растворив дверь, пригласил меня в гостиную. Пройдя не большую столовую, я вошел в комнату, довольно опрятно убранную и освещенную двумя восковыми свечами. В одном углу приставлено было к стене несколько сабель, и с пол дюжины конфедераток валялось по стульям и окнам комнаты. Хозяин, человек лет пятидесяти, с предлинными усами, с подбритой головой, в синем кунтуше и желтых сапожках, принял меня со всею важностию польского магната. Развалясь небрежно на канапе, он едва кивнул мне головою и показал молча на табуретку, которая стояла от него шагах в пяти. Ах, черт возьми! Вся кровь во мне закипела; я позабыл, что положение мое было вовсе не завидное; в эту минуту я думал только о том, что имею честь носить русский мундир и служить в Астраханском гренадерском полку капитаном. Не отвечая на его обидный поклон, я оттолкнул ногою табуретку, уселся подле него на канапе и, вытащив из кармана кисет с табаком, принялся, не говоря ни слова, набивать мою трубку. Казалось, это нецеремонное обращение смутило несколько хозяина; помолчав несколько времени, он спросил довольно вежливо, откуда я еду. - Из лагеря, - отвечал я, продолжая набивать мою трубку. - И верно, пан... пан поручик... - Капитан, - прервал я, кинув гордый взгляд на хозяина. - Препрашу!..(Извините!.. (Пол.)) Верно, пан капитан заплутался в этом лесу? - Нет! Я прямо сюда ехал. - Сюда? - повторил хозяин с приметным беспокойством. - Да, - продолжал я, раскуривая спокойно мою трубку,ведь эту мызу зовут Бьяльш Фолварк? - Так. - А вас паном Дубицким. - Так есть. - Я прислан сюда квартирьером; у вас назначена полковая квартира Астраханского гренадерского полка. - Полковая квартира! - вскричал пан, спрыгнув с канапе.

- Да, завтра чем свет, а может быть, и сегодня ночью придет сюда первая рота нашего полка. Да садитесь, пан Дубицкий!.. Прошу покорно! Тут взглянул я на моего хозяина: вытянувшись в струнку, он стоял передо мной как лист перед травой, и на лице его происходили такие эволюции, что я чуть было не лопнул со смеху: огромные усы шевелились, глаза прыгали из стороны в сторону, а хохол на голове стоял почти дыбом. - Да взмилуйся, пан капитан, -завопил он наконец, - куда девать мне целую роту? - Найдем для всех место. - Но рассудите сами... - Эх, пан Дубицкий! - прервал я, развязывая шарф и снимая мою саблю. - Военные люди не рассуждают; делай то, что приказано, вот и все тут. - Иезус Мария! - продолжал хозяин. - Поместить целую роту!.. Да яким же способом?.. Я сам с больной моей женой живу только в трех комнатах. - Полно, так ли? - сказал я. - Дом-то, кажется, у вас велик. - Як пана бога кохам! (Боже мой! (Пол.)) Ну мало ли мыз и лучше и просторнее моей? И кому в голову пришло... - А вот, - прервал я, - пан Дубицкий, как мы выпьем с вами по рюмке венгерского, так я скажу, кому пришло в голову занять вашу мызу. - За-раз, пан, за-раз! (Сейчас (пол.).) Эй, хлопец! - Не беспокойтесь! - сказал я, подходя к столу, на ко тором стояли две бутылки вина и несколько порожних и налитых рюмок. - С нас будет и этого. До вас - пана! Хозяин приметным образом смешался, и когда вошел слуга, то он, пошептав ему что-то на ухо, сказал, обращаясь ко мне: - В самом деле, а я было вовсе забыл, что пробовал сейчас с моим экономом это вино, которое вчера купил в Кракове. Ну, что вы о нем скажете? - Славное вино! Настоящее венгерское! Ну, пан Дубицкий, - продолжал я, выпив еще рюмку, - теперь я вам скажу, кому пришло в голову занять вашу мызу. Полковая квартира простоит у вас день, много два; но наша полковница останется у вас жить, и надолго ли - этого сказать вам не могу. Ей в Кракове так много наговорили хорошего об этой мызе, что она хочет непременно у вас погостить. - Барзо дзинкую за гонор! (Клагодарю за честь! (Пол.)) -сказал хозяин, - но я желал бы знать, кто расхвалил вашей полковнице Бьялый Фолварк? Уж верно, злодеи мои: пан Маршалок, пан Замборский, пан Кланович... Нех их дьябли везмо! (Чтоб их черти взяли! (Пол.)) - А что ж? Мне кажется, они говорили правду. - Да будь же ласков! Взмилуйся, пан капитан! - вскричал отчаянным голосом хозяин. - Где будет жить ваша полковница? Во всем верхнем этаже отделаны только три комнаты, в которых я сам кое-как помещаюсь. Конечно, внизу покоев довольно, но я не знаю, можно ли будет и вам в них ночевать. - А почему же нет? - Эх, мось пане добродзею! (Милостивый государь (пол.)) То карабоска есть; дали бук, так! Я и сам, лишь только жене моей будет получше, перееду в Краков, и, уж верно, этот дом никогда не будет достроен. - Но отчего же? - спросил я с невольным любопытством. - О, пан капитан! Вы человек военный, так, может статься, мне не поверите. - Да что такое? - Слыхали ли вы когда-нибудь о пане Твардовском? - О пане Твардовском? - повторил я и только что хотел было сказать, что нет, как вспомнил, что читал однажды русскую сказку о храбром витязе, Алеше Поповиче, где между прочим говорится и о польском колдуне пане Твардовском, с которым русский богатырь провозился целую ночь. - А, знаю, знаю! - сказал я. - Этого пана Твердовского, или Твардовского, утащили черти? - Не только утащили, -прервал хозяин, - а даже про тащили сквозь каменную стену, на которой, как рассказы вают старики, долго еще после этого видны были кровавые пятна. - Собаке собачья и смерть, -сказал я, - да что ж общего между вашим домом и этим проклятым колдуном?

- А вот что, Люсь пане добродзею, мой дом построен на самом том месте, где некогда стоял замок Твардовского. - Неужели? - вскричал я, поглядев невольно вокруг себя. - Дали бук, так! - продолжал хозяин. - А что всего хуже, так это то, что весь нижний этаж моего дома построен из развалин старого замка. - Вот что, - прошептал я сквозь зубы, - да ведь, впро чем, - прибавил я, - это было уже давно? - Конечно, давно, пан капитан, да от этого мне не легче. Каждую пятницу около полуночи в нижнем этаже моего домика подымается такая возня, что стены трясутся... - Каждую пятницу? - Да. Говорят, что в этот самый день черти продернули пана Твардовского сквозь стену и утащили к себе в преисподнюю. Эта стукотня продолжается иногда целую ночь. Все окна осветятся, начнется ужасный вой, потом сделается опять темно, а там снова разольется по всему нижнему этажу такой свет, что можно снаружи видеть все, что де лается внутри. - А что ж там делается? - спросил я, стараясь казаться равнодушным. - Однажды только, - отвечал хозяин, - мой прежний эконом решился заглянуть туда с надворья, да, видно, уви дел такие страсти, что у него язык отнялся, а когда он стал опять говорить, так ничего нельзя было понять из его слов. - Отчего же? - Оттого что он был в жестокой горячке. - Ну, а когда выздоровел? - Да он не выздоровел, а на третий день умер. - Вот что! - повторил я опять сквозь зубы, и что-то похожее на лихорадочную дрожь пробежало по моим членам. Но ведь вы говорите, - промолвил я, промолчав несколько времени, - что это бывает только по пятницам. - Так, мось пане добродзею! Да ведь сегодня пятница! - В самом деле!.. И у вас в верхнем этаже нет ни одной свободной комнаты! - Дали бук, нет! Кроме спальни моей жены, этой гости ной, где живут ее резидентки, и столовой, где сплю я, нет ни одного жилого покоя. Но если, - прибавил с насмешливой улыбкой поляк, - пан капитан не боится... Если я боюсь?.. Боюсь!.. И это говорит польский пан русскому офицеру!.. Ух, батюшки! Так меня варом и обдало! Мне, капитану Астраханского гренадерского полка, испу гаться колдуна, и добро бы еще русского!.. Ах, черт возьми! Да если б сам сатана в польском кунтуше явился передо мною, так я и тогда бы скорее умер, чем на вершок от него попятился. - Извините, пан Дубицкий, - сказал я, вставая, - я не боюсь ни пана Твардовского, ни пана черта, ни живых, ни мертвых и ночую сегодня в вашем нижнем этаже. - Как угодно! По крайней мере, я вас предупредил, и если что-нибудь случится... - Не беспокойтесь! И у меня, и у моего казака есть по паре пистолетов и по сабле, так живых мертвецов мы не боимся, а с нечистой силой справиться нетрудно. Не погневайтесь! Ведь мы не по-латыни читаем наши молитвы! Прикажите мне показать мою комнату. - Зараз, пан! Да не угодно ли вам чего покушать? - Благодарю! Я не ужинаю, а, если позволите, возьму с собою эту бутылку венгерского и разопью ее за упокой души вашего Твардовского, только не советую ему мешать мне спать: мы, русские, незваных гостей не любим. Хозяин проводил меня до передней, в которой, к удивле нию моему, я нашел казака в большом ладу с людьми Дубицкого: он потягивал с ними предружески горелку и, судя по двум полуштофам, из которых один уж был пуст, а в другом осталось вино только на донышке, нетрудно было догадаться, что они порядком угостили Ермилова; я еще более уверился в этом, когда он, вскочив со скамьи, начал хвататься за стену, чтоб не повалиться мне в ноги. Ну, плохой же будет у меня товарищ! -подумал я, но делать было нечего. Один слуга пошел вперед со свечой, а двое повели с лестницы казака, который, несмотря на мое при сутствие, беспрестанно лобызался с своими провожатыми, благодаря их за дружбу и угощение. Когда мы спустились с лестницы, слуга, который шел впереди, отпер огромным ключом толстые двери, и мы вошли в большую комнату со сводами. Я нехотя заметил, что провожатые мои робко посматривали во все стороны и с приметным беспокойством прислушивались к шелесту собственных шагов своих; он раздавался под сводами обширных комнат, сырых и мрачных, как церковные подземные склепы; недоставало только одних гробов, чтоб довершить это сходство. Мы вошли наконец в одну угольную комнату, которая более других походила на жилой покой. Множество фамильных портретов по стенам, дюжины две стульев, обитых черной кожею, канапе, кровать с шелковым пологом, большие стенные часы и дубовый стол, на который слуга поставил свечу, а я - бутылку венгерского, составляли все убранство моей опочивальни. Слуги, пожелав мне спокойной ночи, вышли вон. - Не стыдно ли тебе, Ермилов, - сказал я казаку, который, прислонясь к стене, старался как можно бодрее стоять передо мною, - ну, выпил бы стакан-другой, а то посмотри, как натянулся! - Никак нет, ваше благородие! - пробормотал казак. Прикажите, по одной дощечке пройду. - Молчи, скотина! - Слушаю, ваше благородие! - Где мои пистолеты? - В чушках, ваше благородие. - И ты оставил их там, на конюшне?

- Ничего, ваше благородие! Народ здесь честный, все будет цело.

- Подай мне свои! Казак вынул из-за пояса свои пистолеты и, подавая мне, сказал: - Да извольте осторожнее, они заряжены пулями. Знатные пистолеты! Уж здешние люди ими любовались, любовались!.. - Хороши! Пошел, ложись вон на это канапе! Да по старайся выспаться проворнее, пьяница! Казак, пробираясь вдоль стены, дотащился до канапе, прилег и в ту же минуту захрапел, а я взял свечу и прежде всего осмотрел двери моей комнаты: они запирались снаружи, а внутри не было ни крючка, ни задвижки. Это обстоя тельство мне очень не понравилось, но делать было нечего. Притворив как можно плотнее двери, я взглянул мимоходом на почерневшие от времени портреты, которыми увешаны были все стены. Во всю жизнь мою я не видывал такого подбора зверских и отвратительных лиц. Бритые головы с хохлами, отвислые подбородки, нахмуренные брови, усы, как у сибирских котов, - ну, словом, что портрет, то рожа, и одна другой отвратительнее. Ай да красавцы, -подумал я. Ну, если домовые, которые изволят здесь пошаливать, не красивее их, так признаюсь!.. Более всех поразил меня портрет какого-то святочного пугала с золотой цепью на шее, в черном балахоне и в высокой четырехсторонней шапке. Его сухое и бледное лицо, зачесанные книзу усы и выглядывающие из-под навислых бровей косые глаза были так безобразны, что я в жизнь мою ничего гаже не видывал. Внизу на золоченой раме было написано имя пана Твардовского. Так вот он! - вскричал я невольно. - Ну, хорош, голубчик! И он же приходит с того света живых людей пугать! Ах ты, чертова чучела! - примолвил я, плюнув на портрет. - Да небойсь, меня не испугаешь, еретик проклятый! Не знаю почему, но я не чувствовал в себе никакой робости, мне казалось, что в Польше и черти должны бояться русского офицера. А притом рассказ моего хозяина хотя и произвел на меня некоторое впечатление, но я знал, что поляки любят при случае отпустить красное словцо и сделать из мухи слона. Впрочем, - подумал я, принимаясь за бутылку венгерского, - если и в самом деле нечистая сила проказит в этом доме, так что ж? Пошумят, пошумят, да тем дело и кончится. Хорошо демону шутить с еретиком, а ведь я православный! Рассуждая таким образом, я скинул верхнее платье, положил подле себя саблю и пистолеты, сотворил молитву, перекрестился и, хлебнув еще токайского, улегся на постель. Свет от воскового огарка, который я не погасил, падал прямо на противоположную стену и хотя слабо, но вполне освещал вполне достаточно. Несмотря на то что я вовсе не трусил, ожидание чего-то необыкновенного не давало мне сомкнуть глаз. По временам мне казалось, что все эти портреты как будто бы одушевлялись, что один моргал глазами, у другого шевелился ус, третий кивал мне головою; и хотя я понимал, что это происходило оттого, что у меня начало уже рябить в глазах, а, несмотря на это, заснуть не мог. На дворе бушевала погода, выл ветер, дождь лил как из ведра, но подле меня и по комнатам все было тихо и спокойно. Уж не подшутил ли надо мною хозяин, - подумал я. - Чего доброго! Эти поляки любят позабавиться над нашим братом, русским офицером. Вестимо дело! Когда сила не берет, так хоть чем нибудь душу отвести. Чай, теперь думает: Как не поспит всю ночь проклятый москаль, так мое венгерское-то выйдет ему соком! Ан нет, брешешь, мось пане добродзею, засну! Я опустил закинутый полог и принялся думать о старине, о матушке Москве белокаменной, о Пресненских прудах, о красном домике с зелеными ставнями, о моей Авдотье Михаиловне, с которою я был тогда помолвлен, о том о сем - и вот мало-помалу меня стало затуманивать, одолела дремота, и я заснул. В то самое время, как мне снилось, что я прогуливаюсь с моей невестою по Девичьему полю, как будто бы толкнули меня под бок - я проснулся. Ба, ба, ба! Что такое? Кажется, в соседнем покое светло? Отдернул полог, гляжу - точно!.. Не размышляя долго, я вскочил с постели, взял в руку пистолет и, подойдя на цыпочках к дверям, порастворил одну половинку. Ну, это еще не очень страшно: посреди комнаты стоит большой стол, на столе огромное блюдо, накрытое чем-то белым, а кругом тридцать стульев. Посмотрим, - подумал я, - кто это здесь собрался ужинать? Не прошло пяти минут, как вдруг вдали, как будто бы за версту, послышалось заунывное пение. Вот ближе, ближе - эге! Да это, никак, поют за упокой: напев точно погребальный, только слов не слышно. Чу! Все замолкло - и вот опять, да уж близехонько, как заревут!.. Господи боже мой! Кто в лес, кто по дрова! И вопят как над могилою, и насвистывают плясовые песни - а содом-то какой! Шум, гам!.. Вдруг двери в комнату, в которой стоял накрытый стол, как будто бы от сильного вихря распахнулись настежь, и полезли в них... да все-то в саванах и в белых колпаках с наличниками,' ну ни дать ни взять как висельники! Они входили попарно, а позади всех четверо таких же пугал несли на носилках мертвеца; и лишь только эти последние перешагнули через порог, как вдруг все опять завыли, а мертвец приподнялся и сбросил с себя белую пелену, которой был покрыт. Глядь! - точь-в-точь как этот портрет в черном платье: в такой же четырехсторонней шапке, на шее золотая цепь, лицо бледное, усы по две четверти. Ахти! Так и есть!.. Это колдун - пан Твардовский!.. Ну, господа, что греха таить! дрогнуло во мне ретивое! Меж тем вся эта сволочь разместилась по комнате: одни стали рядышком вдоль стены, другие уселись за столом, сам мертвец расположился на первом месте, только против него один стул остался порожний; и вот, гляжу, колдун манит меня пальцем. Что делать? - подумал я. - Идти - худо, не идти-стыдно, неравно еще эти польские черти подумают, что я их трушу! Так и быть! смелым бог владеет - пойду! Не выпуская из рук пистолета, я подошел к столу: колдун указал мне молча на порожний стул. Вот что! Так, видно, я был в счету! Добро, добро! Посмотрим, что будет . Я сел. Хотя от времени до времени меня подирал мороз по коже, но я все еще не терял духа; к тому ж все эти святочные пугала сидели и стояли очень смирно; можно было услышать, как муха пролетит, и даже сам колдун, выпучив свои оловянные глаза, сидел так чинно и неподвижно, как набитая чучела. Прошло минут десять, все тихо: черти мол чат, колдун таращит глаза, а я посматриваю на всю честную компанию и жду, чем дело кончится. Вот стенные часы в моей спальне зашипели, с треском завертелись колеса, и колокольчик зазвенел: раз, два, три... Чу! Полночь. Еще двенадцатый звонок не отгудел, как вдруг колдун зашевелил усами и кивнул головой; один из его собеседников встал, протянул длинную костяную руку, скорчил свои крючковатые пальцы и, ухватив за самую середину белую ширинку, которою покрыто было блюдо, поднял ее кверху... Ух, батюшки! - и теперь не могу без страха вспомнить. Гляжу: на блюде лежит человеческая голова - да еще какая!.. Ах ты господи боже мой!.. Раздутые щеки, нос-два мои кулака, рот до ушей, глаза по ложке... Ну!!! Екнуло во мне сердечко. Эко блюдо изготовили! Ешь! -заревел охриплым голосом колдун. Ешь! - повторила хором вся нечистая сила. Ой, ой, ой! Плохо дело! Хочу встать - ноги подгибаются; хочу творить молитву - язык не шевелится. А черти и колдун вот так и пялят на меня глазами! Наконец я кое-как промолвил: Чур меня, чур! Да воскреснет бог! И что ж! Голова зашевелилась, начала дразнить меня языком и защелкала зубами. Ахти! И молитва не берет! Худо! Не помню сам, как мне пришло в голову, от страху, что ль, только я поднял руку с пистолетом, почти упер в эту чертову башку, взвел курок... бац!.. Не тут-то было!.. Все черти захохотали, а голова раскрыла огромную пасть и, словно из бочки, как грянет басом польскую мазурку. Ну!.. Руки у меня опустились, в глазах запестрело, все вокруг пошло ходуном, в углах поднялся звон, стол запрыгал, черти завертелись как волчки, и я упал без памяти на пол. Не знаю, долго ли я пролежал без чувств, но как очнулся, так еще было темно. На дворе ревела гроза, но в комнатах опять все затихло. Стола нет, свечей также, только в спальне чуть-чуть теплился догорающий огарок. Не скоро я образумился; да уж зато лишь только вспомнил, что со мною было, то откуда прыть взялась: мигом оделся, растолкал Ермилова, потащил его за собою в конюшню, разбудил панских конюхов и через полчаса ехал уж опять по лесу. К свету мы добрались до лагеря, и, явясь к своему полковнику, я так его перепугал, что он тот же час послал за полковым лекарем: на мне лица не было! Мартын Адамыч пощупал мой пульс, объявил, что у меня жестокая горячка, прописал лекарство; я его не принял, проспал целые сутки и через два дня отправился опять искать дачи для нашей полковницы.

-------------

- И с тех пор вы никогда не встречались с паном Дубицким? - спросил Заруцкий. - Нет, Алексей Михалыч, а слышал только, что у него на войне, перед самым концом кампании, захватили целую компанию конфедератов и что после небольшой драки этих господ с одним из наших летучих отрядов казаки, взяв хозяина и многих из его товарищей в плен, сожгли и разорили до основания Бьялый Фолварк. - Так вы думаете, Антон Федорович, - прервал с улыбкою Черемухин, - уж верно, в числе этих пленных конфедератов было несколько бесов, а может быть, и сам колдун Твардовский попался в руки к казакам? - Вот уж этого, батюшка, не знаю! - отвечал хладно кровно Кольчугин, набивая свою трубку. - То есть, Прохор Кондратьич, - сказал хозяин, - ты хочешь намекнуть, что эту ночную комедию сыграли с нашим приятелем пан Дубицкий и его гости для того, чтобы отделаться от постоя, - не правда ли? - Что вы, что вы! - вскричал Черемухин. - Да это мне и в голову не приходило. Уж я вам докладывал, что я всему на свете верю. Если б это проказили поляки, так голова бы не запела басом, когда в нее выстрелил Антон Федорович из пистолета. Правда, у пьяного казака не трудно было раз рядить пистолеты; но ведь одна догадка не доказательство, и, по-моему, всего вернее, что тут замешалась нечистая сила. - Ты забавляешься, любезный, - прервал Заруцкий, - а я так скажу вам, почтенный Антон Федорович, без всяких обиняков, что вас одурачили поляки: им нужно было как-нибудь избавиться от постоя. А чтоб одеться в маскерадные платья, просунуть голову сквозь прорезанные стол и блюдо и разрядить пистолеты пьяного казака, так - воля ваша на это не много надобно хитрости. Знаете ли что? Я, на вашем месте, сам бы порядком над ними позабавился. Вам стоило только притвориться, что вы хотите отведать блюда, которым вас потчуют, и если б вы одной рукой схватили за нос эту жареную голову, а в другую взяли бы столовый нож, так, я вас уверяю, она не запела бы басом мазурку, а разве протанцевала бы ее на своем блюде. Эх, Антон Федорович! Так ли еще обманывают честных людей, когда это надобно. Вот и со мною был однажды случай, который хоть кого бы свел с ума... - С тобою, - прервал с любопытством хозяин, - когда это? - Лет семь тому назад, когда я носил еще гусарский мундир и был с моим полком в Италии. - С Суворовым? - Да, дядюшка. Если хотите, я расскажу вам об этом. Слушайте!

Оглавление