Загрузка...

Александр Куприн. Звезда Соломона. Глава 9

 

Именно с этого же дня начались блестящие успехи Цвета в большом обществе. Полоса удачи, о которой он думал и которую пытал, едучи в вагоне, развертывалась перед ним, как многоцветный восточный ковер, и Цвет попирал ногами его роскошную ткань с привычным равнодушием владыки.

В короткое время Иван Степанович стал пышной сказкой города. Живая бегучая молва увеличила размеры его наследства до сотен тысяч десятин и до десятков миллионов рублей. За ним ходили, разинув рот, любопытные, его показывали приезжим как восьмое чудо света, о его эксцентричностях, о его щедрости и счастии чуть не ежедневно писали в газетах. Нечего и говорить о том, что вокруг него сразу, сама собой, образовалась шумная свита друзей, знакомых, прихлебателей, попрошаек, болтунов и увеселителей. И Цвет, вовсе не утеряв в душе присущих ему доброты и скромности, очень быстро научился тяжкому искусству владеть людьми. Ему иногда достаточно бывало медленно, вскользь, поглядеть в глаза зазнавшемуся наглецу или назойливому вымогателю и только слегка подумать: "Не хочу тебя больше видеть!" - как тот мгновенно отодвигался куда-то на задний план, бледнел, линял и навсегда, безвозвратно растворялся, исчезал в пространстве.

Один Тоффель упорно возвращался к нему, хотя Цвет очень нередко мысленным приказом прогонял его. Бывало это в те минуты, когда, внезапно обернувшись, Иван Степанович вдруг ловил на себе взгляд ходатая - жадный, умоляющий, гипнотизирующий. "Слово! Назови слово!" - кричали жалкие и грозные, пустые глаза. Цвет внутренне произносил: "Уйди!" - и Тоффель весь понимал и удалялся, позорно напоминая умную, нервную, старую собаку, которая после окрика приседает на все четыре лапы, горбит спину, прячет хвост под живот и ползет прочь, оглядываясь назад обиженным, виноватым глазом.

Но через день, через час он опять, как ни в чем не бывало, являлся перед Цветом с известием о колоссальной победе на бирже, с портфелем, битком набитым пачками свежих, только что отпечатанных хрустящих ассигнаций, с модным пикантным анекдотом, с предложением шикарного или лестного знакомства, с целым выбором новых раз-увлечений.

Он как будто бы беспрестанно стерег Цвета, подобно няньке, ревнивой жене или усердному сыщику. Если бы он мог, он, кажется, подслушивал бы, не пробредит ли Цвет что-нибудь во сне. Может быть, он даже и в самом деле подслушивал, хотя Цвет, прежде чем лечь в постель, всегда собственноручно запирал на ключ все двери в квартире.

Каждое желание Ивана Степановича исполнялось почти моментально, точно ему в самом деле послушно служили чьи-то невидимые, ловкие руки и неслышные, быстрые ноги. Но чудо здесь отсутствовало. Было только вечное, неперемежающееся и совсем простое совпадение мыслей и событий.

Многие из наиболее фантастических капризов Цвета осуществлялись при помощи самых простых средств. Так, иногда, сидя один в своем роскошном кабинете на стуле, он говорил мысленно: "Хочу вместе со стулом подняться на воздух!" И правда, стул слегка скрипел дод ним, точно стараясь отодраться от пола, однако великий закон тяготения оставался ненарушимым. Но однажды утром Цвет за гляделся в окно на летающих высоко в небе голубей и позавидовал их легким прекрасным движениям. "Ах, если бы человеку испытать что-нибудь подобное!" - подумал он искренно и совершенно бесцельно. Когда же он отвернулся от окна, то его первый рассеянный взгляд упал на газету, где на первой странице крупным шрифтом стояло объявление о нынешнем авиационном дне. И в тот же вечер за сумасшедшую плату Цвет взгромоздился сзади пилота на тяжелый неуклюжий Фарман ? 4 и сделал два круга над полем, пережив в продолжении десяти минут одно из самых чистых, упоительных и гордых ощущений, какие только доступны человеку в его грузной земной жизни.

Несколько раз, глядя на стоящий перед ним стакан с водой, он настойчиво шептал: "Пусть вода закипит!" Она оставалась прозрачной и холодной. Но каждый раз, по его желанию, очень скоро переставал дождь, шедший упорно с утра. Когда угодно, он по своему желанию мог услышать музыку или аромат цветов, неизвестно откуда доносившийся. Но однажды среди ночи в парке ему захотелось лунного освещения, и у него ничего не вышло, потому что в эту ночь месяц скрыл свою последнюю узенькую полосу.

Он никогда не мог заставить воспламениться самопроизвольно свечу или спичку. Но в один вечерний час, по его случайной прихоти, в городе мгновенно погасли все электрические лампы и остановились все трамваи, вследствие, как потом оказалось, какой-то путаницы в проводах.

Что же касается жизненных человеческих событий, то они слепо повиновались Цвету, только его сердечная доброта и бессознательная скромность удерживали его на грани смешного, позорного и преступного.

Впрочем, о его безумных удачах рассказывали с восторгом в городском "свете".

В один прелестный, сияющий весенний полдень он и Тоффель поехали на скачки. Они попали как раз к розыгрышу главного приза. Всезнающий Тоффель провел Цвета в членскую трибуну и мигом перезнакомил его со всеми спортсменами и владельцами скаковых конюшен...

Когда по звонку лошадей одну за другой - их всех было одинна дцать выводили на круг. Цвет стоял у самого барьера, рядом с высоким грузным бритым господином в широком пальто, который, с видом внешнего безучастия, курил сигару, но все время нервно ее покусывал. Цвет мельком слышал его фамилию, но не разобрал, как это всегда бывает при быстрых, случайных знакомствах. Этот человек, лениво скосив глаза сверху вниз на Цвета, спросил:

- На кого ставите?

- Сию минуту, - ответил вежливо Цвет, - я только соображу. Сзади, в публике, называли лошадей по именам и взвешивали их шансы. Судьба первого и второго приза ни в ком не возбуждала сомнения. Первым должен был прийти сухой, с птичьим лицом англичанин в черном камзоле с белыми рукавами, вторым - негр, весь в красном, скаливший белые зубы и сверкавший огромными белками на зрителей. На них двоих и велась вся игра в тотализаторе. На третье место ждали еще двух лошадей, но ими мало интересовались.

Дойдя шагом до известной черты, жокеи повернули лошадей и поочередно, в порядке афишных нумеров, сдержанным галопом проскакали перед публикой, показывая ей своих нервных, худых, высоких, породистых лошадей во всей красоте их форм и легкости движений. Сами жокеи сидели, слегка согнувшись, небрежно и красиво в седлах, на коротких стременах, с остро согнутыми в коленях ногами. На их бритых остроносых лицах, иссушенных работой, темных от загара, резко обрисовывались под морщинистой кожей все выпуклости и впадины черепов.

После всех других лошадей прошла со значительным промежутком и в большом беспорядке прелестная по формам, не особенно высокая, золотисто-рыжая кобыла под жокеем в голубом камзоле с белыми звездами.

Она горячилась и не хотела слушаться всадника. Уши ее нервно двигались, обращаясь то к жокею, то вперед, шерсть уже теперь лоснилась потом, с удил падала пена, и в больших выпуклых, черных, без белка, глазах острыми огоньками блестел солнечный свет. С галопа она срывалась на рысь, танцевала на месте, прыгала боком и старалась резкими движениями красивой сухой головы вырвать поводья.

- А вот на эту... рыженькую, - сказал наивно Цвет. - Она придет первой.

Сзади засмеялись. Кто-то заметил насмешливо, но вполголоса:

- Верно, как в государственном банке.

Сосед Ивана Степановича поднял кверху темные, черные брови, отставил от себя двумя пальцами на далекое расстояние сигару, слегка свистнул и протянул чрезвычайно густым хриплым басом:

- На Сатанеллу? Замеча-а-а... Смею вас уверить, что она придет никакой. Она и не в своей компании, и не в порядке, и не в руках. Кто на ней сидит? Казум-Оглы, татарская лопатка. Еще в прошлом году был конюшенным мальчиком... Мне все равно, но деньги бросаете на ветер.

Цвет одним пальцем поманил к себе Тоффеля.

- Поставьте на эту... на как ее... на рыженькую... Голубая рубашка со звездами.

- Сатанелла, нумер одиннадцатый.

- Да, да.

- Сколько прикажете?

- Все равно. Ну, там билетов... десять... пятнадцать...

распорядитесь, как хотите.

- Слушаю, - поклонился Тоффель и побежал рысцой в кассу.

- Прекра-а-а... - пустил октавой грузный господин и совсем повернул к Цвету свое бритое лицо. У него был большущий горбатый, волосатый и красный нос, толстая нижняя губа отвисла вниз, обнажая крепкие, желтые прокуренные зубы. - Изуми-и-и... Но послушайте же, - переменил он голос на более естественный. - Мне не жаль ваших денег, но я вижу, что вы на скачках новичок.

- В первый раз.

- Вот видите... Ну, я понимаю игру на фукс, на слепое сумасшедшее счастье... Но надо, чтобы был хоть один шанс на миллион... А здесь аб-со-лютный нуль! На Сатанеллу так же нелепо ставить, как, например, на лошадь, которая совсем в этой скачке не участвует, которой даже нет во всей сегодняшней программе, которой и вообще не существует на белом свете... понимаете, которая еще не родилась.

- Однако она - вот она! - весело возразил Цвет. - И придет первым нумером.

- Удиви-и-и... - прохрипел сосед. - Нас с вами познакомили? Не так ли? Билеты вы уже взяли? Так? Я вас не только не втравлял в это гнусное предприятие, но даже удерживал? Верно? Ну, так позвольте вам сказать, что я имею несчастье быть владельцем этой самой водовозки Поглядите-ка, нет, вы погладите в программу. Видите- ну мер одиннадцатый - Сатанелла, владелец Осип Федорович Валдалаев. Это мы, - ткнул он себя в грудь большим пальцем, пухлым и волосатым. - И вам говорим, что она без места.

- Первой.

- Не постигаю, - пожал плечами владелец. - Ну хотите, я ставлю сейчас тысячу рублей против ваших ста, что она не займет ни одного платного места, то есть не будет ни первой, ни второй, ни третьей?

Цвет упрямо тряхнул головой.

- Не желаю. Тысячу против тысячи, что она возьмет первый приз Я не нуждаюсь в снисхождении.

- Но и я не хочу выигрывать наверняка, - холодно возразил сосед. - А за то, что она не придет первой, я готов сию минуту поставить сто тысяч против полтинника.

Алая краска обиды бросилась в нежное лицо Цвета.

- А я, - сказал он резко, - ставлю не фантастических сто тысяч, а реальных, живых пять против вашей одной. Ваша Сатанелла придет первой.

В это время лошади под жокеями живописной, волнующей, пестрой группой вернулись назад, на прежнюю черту, откуда начали пробный галоп.

Там они несколько минут крутились на месте, объезая одна вокруг другой, стараясь выровняться в подобие линии и все разравниваясь. Уловив какой-то быстрый, подходящий миг, жокеи как один привстали на стременах, скорчились над лошадиными шеями и рванулись вперед. Но к старту лошади подскакали так разбросано, что их не пустили, и некоторым из них, наиболее горячим, пришлось возвращаться назад с очень далекого расстояния. Сатанелла же проскакала понапрасну около четверти версты и пришла обратно вся мокрая.

- Не будем сердиться, - добродушно сказал Валдалаев. - Посмотрите сами, в каком виде кобыла. Никуда! Но в ее жилах текут капли крови Лафлеша и Гальтимора, и ее цена, если продавать, три тысячи. В эту сумму я и заключаю пари против ваших трех в том, что она не будет ни первой, ни второй.

- Первой, - уперся Цвет.

- Хорошо, - пожал плечами Валдалаев. - Но поставим также и промежуточное условие, которое нас примирит. Если она придет третьей или никакой, то выиграл я. Если первой, то вы. Ну, а если второй, - то - ни вы и ни я, и тогда мы поставим пополам три тысячи в пользу Красного Креста. Идет?

Цвет улыбнулся ему.

- Хорошо.

- И великоле-е-е...

Раз пять не удавалось пустить лошадей кучно Все путала горячившаяся, дыбившаяся Сатанелла, которая то пятилась задом, то наваливались боком на соседок Из двухрублевых трибун слышались уже негодующие голоса "Долой Сатанеллу, снять ее! Кобыла совсем выдохлась!"

Но в шестой раз лошади пошли сравнительно кучно, сжались перед стартом, и точно замялись секунду у столба, и вдруг пустились вперед с такой быстротой, что ветром обдало близстоящих зрителей Белый, высоко поднятый в руке стартера флажок быстро опустился к земле.

Подошел Тоффель с билетами.

- Такая была теснота у касс, что я едва добрался. Поздравляю вас, Иван Степанович, - за нумер одиннадцатый ни в одной кассе ни одного билета Чисто!

Эта скачка была по своей неожиданности и нелепости единственной, какую только видели за всю свою жизнь поседелые на ипподроме знатоки и любители скакового спорта. Одного из двух общих фаворитов, негра Сципиона, лошадь сбросила на первом же повороте и при этом ударила ногой в голову. Несчастного полуживым унесли на носилках. Вслед за тем упал вместе с лошадью какой-то жокей в малиновом камзоле с зеленой лентой через плечо. Он отделался благополучно и, ловко вскочив, успел поймать повод. Но лошадь с полминуты не давала ему сесть в седло, и он потерял по крайней мере сажен с двести. У третьего всадника лопнула подпруга...

Двое столкнулись друг с другом так жестоко, что не могли продолжать скачку У одного оказалась вывихнутой рука, а у другого сломалось ребро.

Словом, почти всех лошадей и жокеев постигали какие-то роковые и злые случайности.

К концу второй минуты, после последнего поворота, когда зрители глазами, головами и телами судорожно тянулись налево, им представилась следующая картина. Впереди, по прямой, уверенно и спокойно скакал черный с белыми рукавами англичанин. Он шел без хлыста, изредка оборачиваясь назад, собираясь перевести лошадь на кентер. За ним, отставшая корпусов на сорок, с поразительной резвостью выскочила из-за поворота, точно расстилаясь по земле, Сатанелла. Казум-Оглы почти лежал у нее на вытянутой шее. Он работал левой рукой кругообразно поводами, а правой часто хлестал лошадь стеком. Еще дальше дико несся вороной жеребец с пустым седлом, ошалевший от стремян, которые били ему по бокам, и очень далеко за ним скакал малиновый с зеленой лентой жокей... Остальные лошади остались на той стороне круга.

Цвет никогда не был игроком и не чувствовал боязни проиграть:

деньги давно уже стали для него чем-то вроде мусора. Но в это мгновение его, как внезапный приступ лихорадки, подхватил страшный азарт за Сатанеллу. Крепко стиснув зубы и сморщив все лицо, он крикнул мысленно:

"Ты, ты должна быть первой!"

Случилось что-то странное. С волшебной быстротой Сатанелла стала приближаться к англичанину. Через каких-нибудь пять секунд она вихрем промелькнула мимо него. Сейчас же, следом за ней, его обогнал и вороной жеребец Лошадь англичанина совсем остановилась. Он быстро соскочил с нее и, нагнувшись, стал рассматривать ее правую переднюю ногу... Она бьша сломана ниже колена Продрав кожу, наружу торчала белая окровавленная кость Никто не аплодировал Сатанелле В рублевых трибунах слышались свистки и гневные крики.

- Поздравляю, - льстиво сказал на ухо Цвету Тоффель - Ну вас к черту! резко швырнул ему Иван Степанович Толстый, громадный Валдалаев уперся глазами Цвету в сапоги, а потом медленно поднял на него яростный и презрительный взгляд и прохрипел, доставая бумажник.

- Ваша удача от дьявола. Не завидую вам Получите.

- Да мне, собственно... не надо... - залепетал Цвет - Я ведь это просто... так... зачем мне?...

- Что-с? - рявкнул гигант, и сразу его большое лицо наполнилось темной кровью. - Н-не на-до? Эття чтэ тэкое? А за уши? Я Вал-да-лаев! - громом пронеслось по судейской беседке.

И, сунув деньги в дрожащую руку Цвета, который в эту секунду забыл о своем страшном могуществе, владелец золото-рыжей Сата-неллы повернулся к нему трехэтажным, свисавшим, как курдюк, красным затылком и величественно удалился от него.

Мимо Цвета провели искалечившуюся лошадь. Под ее грудью было продето широкое полотнище, которое с обеих сторон поддерживали на плечах конюхи. Она жалко ковыляла на трех здоровых ногах, неся сломанную ножку поднятой и безжизненно болтавшейся. Из ее глаз капали крупные слезы. Ручейки пота струились по коже - Э, черт! - тоскливо выругался Цвет. - Если бы знал, ни за что бы не поехал на эти подлые скачки. Как это так случилось? -спросил он кого-то, стоявшего у барьера.

- Уму непостижимо. Камушек какой-нибудь подвернулся или лодкова расхлябла... Да, впрочем, и жокеи тоже... известные мазурики Примчался Тоффель. Он сиял и еще издали победоносно размахивал в воздухе толстой пачкой сторублевых.

- Наша взяла! - торжествовал он, подбегая к Цвету. - Понимаете: ни в ординарном, ни в двойном, ни в тройном, кроме ваших, ни одного-единого билета! Извольте: три тысячи пятьсот с мелочью. Это вам не жук начихал.

Цвет молчал. Тоффель поймал направление его взгляда.

- Сто? Лосадку залко? - спросил он, скривив насмешливо и плаксиво губы и шепелявя по-детски. - Э, бросьте, милейший мой Судьба не знает жалости. Едемте-ка в Монплезир спрыснуть выигрыш.

- Тоффель! - с ненавистью воскликнул Цвет. Ему хотелось ударить по лицу этого вертлявого человека, показавшегося сейчас бесконечно противным. Но он сдержался и прибавил тихо - Уйдите прочь.

Но про себя он подумал с горечью и тоской "Сколько еще несчастий причиню я всем вокруг себя Что мне делать с собой? Кто научит меня?" Но о Боге набожный Цвет почему-то в эту минуту не вспомнил.

Когда он шел к выходу, то даже с опущенными глазами чувствовал, что все глаза устремлены на него. Вверху, в ложе, кто-то захлопал в ладоши.

"А вдруг это она, Варвара Николаевна", - подумал почему-то Цвет Но ему так стыдно было за свой позорный выигрыш, что он не осмелился поднять голову А сердце забилось, забилось. Все, что я здесь пишу, я пишу по устному, не особенно связному рассказу Цвета. Но я давно уже как будто слышу голос читателя, нетерпеливо спрашивающий: да что же это - явь или сон? И если сон, то когда он кончится.

Очень скоро. Мы идем быстрыми шагами к концу, и я постараюсь излагать дальнейшие события в самом укороченном темпе За то, что все, приключившееся с нашим героем, произошло на самом деле, я не стану ручаться, хотя напоследок все-таки приберегаю один-два факта, которые как будто свидетельствуют, что не все в похождениях Цвета оказалось сном или праздным вымыслом А впрочем, кто скажет нам, где граница между сном и бодрствованием? Да и намного ли разнится жизнь с открытыми глазами от жизни с закрытыми? Разве человек, одновременно слепой, глухой и немой и лишенный рук и ног, не живет? Разве во сне мы не смеемся, не любим, не испытываем радостей и ужасов, иногда гораздо более сильных, чем в рассеянной действительности? И что такое, если поглядим глубоко, вся жизнь человека и человечества, как не краткий, узорчатый и, вероятно, напрасный сон? Ибо - рождение наше случайно, зыбко наше бытие, и лишь вечный сон непреложен.

Цвет наделал целый ряд глупостей Вечером после скачек, еще томясь стыдом и жалостью от своего выигрыша, он вдруг вспомнил грубый выкрик Валдалаева, разозлился задним число и, по совету возликовавшего Тоффеля, послал хриплому великану вызов на дуэль. Секунданты, драгунский безусый корнет и молодой польский поддельный графчик, привезли согласие Валдалаева и передали даже его подлинные слова. Он сказал сердито: "Я продырявлю этого Цвета так, что от него останется только запах".

- И он это может, - прибавил от себя, важно нахмурившись, корнет. - Он бывший ахтырец и знаменитый бреттер.

- Тен-то може! - уверенно подтвердил граф А вспыхнувший от нового оскорбления Цвет подумал "Ну, в таком случае я его убью".

На другой день утром они стрелялись за Караваевскими дачами, в рощице, на лужайке Валдалаев выстрелил первый и промахнулся, пуля лишь слегка задела рукав рубашки Ивана Степановича Цвет, впервые державший пистолет в руке, стал целиться Гигант стоял перед ним в половину оборота, в двадцати шагах, нелепо огромный, красноносый, спокойный, с опущенными и растопыренными руками, со слегка наклоненной головой.

Правое его ухо, пронизанное солнечным лучом, алело ярким пятном под круглой касторовой шляпой Остатки гнева, поутихшего за ночь, совсем испарились из души Цвета "Я прострелю ему ухо", - решил Цвет и слегка надавил на собачку Но ему стало нестерпимо жалко противника "Нет, лучше попаду в шляпу". И сжал указательный палец.

Резко хлопнул выстрел, и зазвенело в ушах Цвета, и пахнуло весело пороховым дымом. Котелок свалился с Валдалаева. Валдалаев поднял его, внимательно оглядел и прохрипел спокойной октавой - Превосхо-о-о-о...

И, подойдя с протянутой рукой к Цвету, сказал самым пленительным, душевным тоном.

- Извиняюсь перед вами. Я не то о вас подумал... Я думал, что вы.

так себе... шляпа...А вы, оказывается, славный и смелый парень Но, черт побери, сатанинская у вас удача! Исключи-и-и Вблизи от места поединка уютно засел в зелени загородный ресторанчик Туда, по окончании формальностей поединка, направились дуэлянты, четверо свидетелей и доктор, чтобы заказать завтрак, о котором память должны была сохраниться на десятки лет. После соленых закусок Валдалаев и Цвет были на "ты" За первой дюжиной шампанского Валдалаев уступил Ивану Степановичу кобылу Сата-неллу в цене пяти тысяч рублей Цвет только повернул слегка глаза на Тоффеля, и перед ним мгновенно очутилась чековая книжка - Пишите, Иван Степанович, сказал Тоффель с мрачным удовольствием.

- Пишите.

А к полуночи, когда компания переменила уже четвертое место кутежа, Цвет купил всю конюшню Валдалаева, состоявшую из восьми лошадей.

- Но чтобы, - кричал он, стоя, шатаясь и расплескивая бокал, - чтобы не ломать ног лошадям, не бить их хлыстами. И желаю вообще детский сад для лошадей! Чтобы я их мог целовать в самый храп! В мордочку!

Безнаказанно! Урра!

- Поедем в купеческий клуб, - сказал где-то в пространстве Валдалаев, там французские шулера. Там я проиграл сотню тысяч - Есть. Езда! - ответил с добродушной готовностью Цвет. - Но сперва вымойте меня сельтерской водой.

Это было сделано Цвет почувствовал себя сразу трезвым и легким.

По дорогу Валдалаев, сидя с ним рядом на извозчике и обнимая его, шептал ему тепло в ухо:

- Четыре француза Господа Поль, Бильден, Филиппа? и Галер Ты их рразом Понимаешь?

- Рразом! Понимаю!

- Твоя власть, милый Виноград, от дьявола Верно?

- Д-да!

- Валяй!

- Я им пок-кажу-у!

- Покажи В лучшем городском клубе, где бывал сам губернатор, Цвет обыграл в эту ночь в баккара четырех профессиональных искуснейших шулеров Он также открыл в рукаве у одного из них, у главного крупье monsieur Филиппара, машинку с готовыми восьмерками и девятками Затем он обыграл дочиста на несколько сот тысяч всех членов собрания Но, обыграв, вдруг признался, к громадному наслаждению Тоффеля, который покатывался от смеха.

- Господа И французов и вас я обыграл наверняка. Французов так и следовало. А вы - простые, добродушные бараны Поэтому потрудитесь взять все проигранные вами деньги обратно Я обладаю двойным зрением Я видел насквозь каждую карту Хотите, я назову вам наперед любую по счету карту в колоде, стоя к вам спиною?

Его проверили. Загадывали двадцать седьмую, и девятую, и тридцать шестую карту из колоды. Он на секунду прикрывал глаза, открывал их и сразу угадывал: туз пик, девятка бубен, двойка бубен Все объяснили это явление телепатией и оккультизмом и охотно взяли свои ставки обратно, причем многие перессорились.

Один Валдалаев отказался от денег. Он застегнулся на все пуговицы, перекрестился и сказал своим рычащим голосом:

- Сногсшиба-а-а. Однако я в этой странной хреновине не участник Эти деньги - к чертовой их матери!

И величественно ушел, не дотронувшись до кучи золота и бумажек А Иван Степанович, глядя ему вслед, на его удаляющуюся широкую спину, вдруг побледнел и стал нервно тереть ладонями виски.

Утром явился к Цвету мистер Тритчель, англичанин-жокей, скакавший накануне на Леди Винтерсет, на той лошади, что сломала себе ногу, и предложил ему свои услуги. По его словам, валдалаевская конюшня была очень высоких качеств, но падала с каждым годом из-за характера прежнего владельца, который, по своей вспыльчивости, самоуверенности и нетерпимости, постоянно менял жокеев и доверял только посредственным и малознающим тренерам. Цвет согласился. С этого времени его лошади стали забирать все первые призы.

Мало того, однажды, подстрекаемый внезапным и нелепым припадком честолюбия, он вызвался сам, лично, участвовать в джентльменской скачке Все доводы благоразумия были против этой дикой затеи, начиная с того обстоятельства, что Цвет еще ни разу в своей жизни не садился на лошадь В пользу Ивана Степановича говорило лишь два слабых данных: его легкий вес три пуда двадцать пять фунтов - и его непоколебимая решимость скакать.

Мистер Тритчель специально для этой цели приобрел за довольно дорогую цену добронравную, спокойную девятилетнюю кобылу, ростом в шесть с половиной вершков, по имени Mademoiselle Barbe. Он сам дал своему патрону несколько уроков верховой езды на маленьком конюшенном ипподроме. Цвет, галопирующий в крошечном английском седле на огромной гнедой лошади, напоминал ему фокстерьера, балансирующего на ребре обледенелой крыши. Часто Цвет оборачивался на Тритчеля, услышав с его стороны короткое носовое фырканье. Но каждый раз его глаза встречали сухое, костистое, горбоносое лицо кривоногого англичанина, исполненное серьезности и достоинства.

Оглавление