Загрузка...

Юрий Милославский, или Русские в 1612 году. Часть вторая, глава IV

 

Заря еще не занималась; все спало в Нижнем Новгороде; во всех домах и среди опустелых его улиц царствовала глубокая тишина; и только изредка на боярских дворах ночные сторожа, стуча сонной рукою в чугунные доски, прерывали молчание ночи. В этот час, посвященный всеобщему покою, какой-то человек высокого роста, закутанный с ног до головы в черный охабень, пробирался, как ночный тать, вдоль по улице, стараясь приметным образом держаться как можно ближе к заборам домов. Казалось, малейший шорох пугал его: он останавливался, робко посматривал вокруг себя и, наконец, подойдя к калитке дома боярина Туренина, тихо стукнул кольцом. Подождав несколько времени, он повторил этот знак и, когда услышал, что кто-то подходит к калитке, то, свистнув два раза, отошел прочь. Через минуту вышел на улицу человек небольшого роста с фонарем; высокий незнакомец, сняв почтительно свою шапку, открыл голову, обвязанную полотном, на котором приметны были кровавые пятна. Они поговорили с полчаса между собою; потом человек небольшого роста, в котором нетрудно было узнать хозяина дома, вошел опять на двор, а незнакомец пустился скорыми шагами по улице, ведущей в низ горы.

Темно-голубые небеса становились час от часу прозрачнее и белее; величественная Волга подернулась туманом; восток запылал, и первый луч восходящего солнца, осыпав искрами позлащенные главы соборных храмов, возвестил наступление незабвенного дня, в который раздался и прогремел но всей земле русской первый общий клик: "Умрем за веру православную и святую Русь!"

Солнце взошло, но тишина и молчание царствовали еще повсюду. Вдруг прозвучал на соборной колокольне первый удар колокола, за ним другой, вот третий... все чаще, все сильнее... призывный гул промчался по всей окрестности, и - все ожило в Нижнем Новгороде.

- Ахти, никак пожар! - вскричал Алексей, вскочив с своей постели. Он подбежал к окну, подле которого стоял уже его господин. - Что б это значило? - продолжал он. - К заутрени, что ль? Нет! Это не благовест! Точно... бьют в набат! Ну, вот и народ зашевелился! Глядь-ка, боярин! все бегут сюда... Эк их высыпало! Да этак скоро и на утицу не продерешься!

- Одевайся, Юрий Дмитрич, - сказал Истома-Туренин, войдя в их покои. - Пойдем посмотреть, что там еще этот глупый народ затевает?

В две минуты Милославский и слуга его были уже совсем одеты. Они с трудом могли выйти за ворота дома; вся их улица, ведущая на городскую площадь, кипела народом.

- Тише, детушки, тише! - говорил, запыхавшись, один седой старик, которого двое взрослых внучат вели под руки, - дайте дух перевести!

- Ну, отдохни, дедушка! - сказал один из внучат. - Да только поскорее, а то как опоздаем, так не продеремся к Лобному месту.

- И не услышим, что будет говорить Козьма Минич, - подхватил другой внук. - Ну, что, отдохнул ли, родимый?

- Ух, батюшки! Погодите! Вовсе уморился!

- Напрасно, дедушка, ты не остался дома.

- Что ты, дитятко, побойся бога! Остаться дома, когда дело идет о том, чтоб живот свой положить за матушку святую Русь! Да если бы и вас у меня не было, так я ползком бы приполз на городскую площадь.

- Постой-ка! Да вот и батюшка! - сказал первый внук. - Втроем-то мы тебя и на руках донесем.

Сын и двое внучат, подхватя на руки старика, пустились почти бегом по улице.

- Да что ж ты отстаешь, жена? - сказал, приостановясь, небольшого роста, но плотный посадский, оборотясь к толстой горожанке, которая, спотыкаясь и едва дыша от усталости, бежала вслед за ним.

- Задохнулась, Терентий Никитич... Видит бог, задохнулась!

- Вот то-то же! и зачем тебя нелегкая понесла! Сидела бы дома на печи...

- И, батюшка! да разве я не хочу также послушать, о чем вы на площади толковать будете?

- Вестимо о чем: когда идти на супостатов.

- И ты пойдешь, Терентий Никитич?

- А как же? Разве я не такой же православный, как и все?

- А ребятишки-то наши! На кого их покинешь? Ведь мал мала меньше!

- Да, жаль, что маленьки! Правда, старшему двенадцать годков, так он от меня не отстанет.

- Как, батюшка! Ты хочешь?

- А что ж? Не подымет рогатины, так с ножом пойдет: авось хоть одного супостата на тот свет отправит - и то бы слава богу!

Тут новая толпа, хлынув рекою из поперечной улицы, увлекла с собою посадского и жену его.

Как бурное море, шумел и волновался народ на городской площади, бояре и простолюдины, именитые граждане и люди равные - все теснились вокруг Лобного места; на всех лицах изображалось нетерпеливое ожидание. Вдруг народ зашумел более прежнего, раздались громкие восклицания: "Вот Козьма Минич! Глядите, вот он!" - и человек средних лет, весьма просто одетый, но осанистый и видный собою, взошел на Лобное место Оборотясь к соборным храмам, он трижды сотворил крестное знамение, поклонился на все четыре стороны, и по мановению руки его утихло все вокруг Лобного места; мало-помалу молчание стало распространяться по всей площади, шум отдалялся, глухой говор бесчисленного народа становился все тише... тише... и чрез несколько минут лишенный зрения мог бы подумать, что городская площадь совершенно опустела.

- Граждане нижегородские! - начал так бессмертный Минин - Кто из вас не ведает всех бедствий царства Русского? Мы все видим его гибель и разорение, а помощи и очищения ниоткуда не чаем. Доколе злодеям и супостатам напоять землю русскую кровию наших братьев? Доколе православным стонать под позорным ярмом иноверцев? Ответствуйте, граждане нижегородские! Потерпим ли мы, чтоб царствующий град повиновался воеводе иноплеменному? Предадим ли на поругание пречистый образ Владимирския божия матери и честныя, многоцелебныя мощи Петра, Алексия, Ионы и всех московских чудотворцев? Покинем ли в руках иноверцев сиротствующую Москву? Ответствуйте, граждане нижегородские!

- Нет, нет! - загремели тысячи голосов. - Идем к Москве! Не выдадим святую Русь!

- Итак, во имя божие к Москве! Но чтоб не бесплодно положить нам головы и смертию нашей искупить отечество, мы должны избрать достойного воеводу. Я был в Пурецкой волости у князя Димитрия Михайловича Пожарского; едва излечившийся от глубоких язв, сей неустрашимый военачальник готов снова обнажить меч и грянуть божиею грозой на супостата. Граждане нижегородские! хотите ли иметь его главою? люб ли вам стольник и знаменитый воевода, князь Димитрий Михайлович Пожарский?

- Хотим! хотим! он люб нам! - воскликнул народ, волнуясь час от часу более.

- Граждане и братии! - продолжал Минин. - Неужели, умирая за веру христианскую и желая стяжать нетленное достояние в небесах, мы пожалеем достояния земного? Нет, православные! Для содержания людей ратных отдадим все злато и серебро; а если мало и сего, продадим все имущества, заложим жен и детей наших... Вот все, что я имею! - продолжал он, бросив на Лобное место большой мешок, наполненный серебряной монетою, - и пусть выступит желающий купить мой дом - с сего часа он принадлежит не мне, а Нижнему Новгороду, а я сам, мы все, вся кровь наша - земскому делу и всей земле русской!

- Отдаем все наши имущества! Умрем за веру православную и святую Русь! - загремели бесчисленные голоса. - Нарекаем тебя выборным от всея земли человеком! Храни казну Нижегородскую! - воскликнул весь народ.

В эту минуту общего восторга разверзлись западные двери соборного храма Преображений господня и печерский архимандрит Феодосий, в провожании многочисленного духовенства, во всем облачении, со святыми иконами и церковными хоругвями, вышел на городскую площадь. Народ расступился, весь духовный синклит взошел на Лобное место. Раздался громкий благовест. Иереи запели собором: "Царю небесный! Утешителю, Душе истинный!" - и Минин, а вслед за ним все граждане преклонили колена. Когда ж, благословляя оружие христолюбивого войска, благочестивый архимандрит Феодосий, возведя к небесам взор, исполненный чистейшей веры, возгласил молитву: "Господи боже наш, боже сил! Сильный в крепости и крепкий во бранех..." - народ пал ниц, зарыдал, и все мольбы слились в одну общую, единственную молитву: "Да спасет господь царство Русское!" По окончании молебствия Феодосий, осенив животворящим крестом и окропив святой водою усердно молящийся народ, произнес вдохновенным голосом: "С нами бог! Разумейте языцы и покоряйтеся, яко с нами бог! Спешите, избранные господом, на спасение страждущей России! Как огонь палящий, предыдет сила господня пред вами, и посрамится враг нечестивый и возрадуются сердца православных! Воины Христовы! не жалейте благ земных: слава нетленная ожидает вас на земле и вечное блаженство на небесах. Грядите, верные сыны России! грядите во имя господне! На вас благословение всех пастырей духовных! За вас святые молитвы страдальца Гермогена! Кто против вас? Кто против господа сил?"

О, как недостаточен, как бессилен язык человеческий для выражения высоких чувств души, пробудившейся от своего земного усыпления! Сколько жизней можно отдать за одно мгновение небесного, чистого восторга, который наполнял в сию торжественную минуту сердца всех русских! Нет, любовь к отечеству не земное чувство! Оно слабый, но верный отголосок непреодолимой любви к тому безвестному отечеству, о котором, не постигая сами тоски своей, мы скорбим и тоскуем почти со дня рождения нашего!

Все спешили по домам, чтоб сносить свои имущества на площадь, и не прошло получаса, как вокруг Лобного места возвышались уже горы серебряных денег, сосудов и различных товаров: простой холст лежал подле куска дорогой парчи, мешок медной монеты - подле кошелька, наполненного золотыми деньгами. Гражданин Минин принимал все с равной ласкою, благодарил всех именем Нижнего Новгорода и всей земли русской, и хотя несколько сот рабочих людей переносили беспрестанно эти дары в приготовленные для сего кладовые на берегу Волги, но число их, казалось, нимало не уменьшалось.

Старинный наш знакомец, Алексей, находился также в толпе граждан, которые теснились с приношениями вокруг Лобного места. Обшарив свои карманы и не найдя в них ничего, кроме нескольких мелких монет, он снимал уже с себя серебряный крест, как вдруг кто-то, ударив его по плечу, сказал:

- Нет, брат! не расставайся с отцовским благословением: я положу и за тебя и за себя.

- А, это ты, Кирша! - сказал Алексей. - Как! и ты хочешь класть?

- Да, товарищ! Вот в этом мешочке все, что я накопил; да бог с ним! Жаль только, что мало! Эге, любезный, ты все еще ревешь. Полно, брат; что ты расхныкался, словно малый ребенок!

- А ты сам разве не плачешь? - отвечал Алексей.

- Кто? я? Вот вздор какой! - вскричал запорожец, утирая рукавом свои глаза. - А что ты думаешь! - продолжал он. - Никак в самом деле! Кой прах! что это, брат Алексей? Мне часто случалось у нас в Запорожской Сечи гулять и веселиться; пьешь, бывало, без просыпу целую неделю, и хоть нельзя сказать, чтоб было очень весело, а пляшешь и поешь с утра до вечера. Теперь же, ну веришь ли богу, так сердце от радости выскочить и хочет, и вовсе не до песен: все бы плакал... да и все также, на кого ни посмотришь... что за диво такое!

В самом деле, все многолюдное собрание народа составляло в эту минуту одно благочестивое семейство; не слышно было громких восклицаний: проливая слезы радости и умиления, как в светлый день Христов, все с братской любовию обнимали друг друга... Но кто этот отверженный? Кто стоит поодаль от всей толпы, с померкшим взором, с отчаяньем на челе, бледный, полумертвый, как преступник, идущий на казнь, как блудный сын, взирающий издалека на пирующих своих братьев? Ах, это Юрий Милославский! это тот, кто отдал бы тысячу жизней за то, чтобы воскликнуть вместе с другими: "Умрем за веру православную и святую Русь!" Несмотря на приглашение боярина Истомы, который, заливаясь слезами, кричал громче всех: "Идем к матушке Москве!" - Юрий не хотел подойти вместе с ним к Лобному месту. Он не видел Минина, не слышал слов его; но видел общий восторг народа, видел радостные слезы, усердные мольбы всех русских и, как отступник от веры отцов своих, не смел молиться вместе с ними. Ему казалось, что каждый гражданин нижегородский, проходя мимо его, готов был сказать: "Презренный раб Владислава! чего ты хочешь от свободных сынов России? Беги! не оскверняй своим присутствием сие священное торжество веры и любви к отечеству! Ты не русский, ты не сын Милославского!" Тут вспомнил Юрий последние слова умирающего своего родителя. Благословляя его охладевшею уже рукою, он сказал: "Юрий! держись веры православной; не своди дружбы с врагами нашего отечества и не забывай, что Милославские всегда стояли грудью за правду и святую Русь!" - Так! - вскричал несчастный юноша, - присутствие мое при сем торжестве есть осквернение святыни! Я не могу, я не должен оставаться здесь долее!

Он поспешил оставить площадь, но на каждом шагу встречались ему толпы граждан, несущих свои имущества, везде раздавались поздравления, на всех лицах сияла радость. Пробежав несколько улиц, он очутился, наконец, в одном отдаленном предместии и, не видя никого вокруг себя, сел отдохнуть на скамье, подле ворот небольшой хижины. Не прошло двух минут, как несколько женщин и почти столетний старик подошли к скамье, на которой сидел Юрий. Старик сел возле нею.

- Как это, господин честной! - сказал он. - Ты здесь, а не на площади?

- Я сейчас оттуда, - отвечал Юрий.

- И я на старости ходил. Слава богу, кой-как дотащился, теперь готов умереть хоть завтра! Да и пора костям на покой!

- Ты, я думаю, очень стар, дедушка? - спросил Юрий, стараясь переменить разговор.

- Да, молодец! без малого годов сотню прожил, а на всем веку не бывал так радостен, как сегодня. Благодарение творцу небесному, очнулись, наконец, православные! Эх, жаль! кабы господь продлил дни бывшего воеводы нашего, Дмитрия Юрьевича Милославского, то-то был бы для него праздник! Дай бог ему царство небесное! столбовой был русский боярин! Ну, да если не здесь, так там он вместе с нами радуется!

- Я слышала, дедушка, - сказала одна из женщин, - что у него есть сын.

- Как же! Помнится, Юрий Дмитриевич. Если он пошел по батюшке, то, верно, будет нашим гостем и в Москве с поляками не останется. Нет, детушки! Милославские всегда стояли грудью за правду и святую Русь!

- Ахти! - вскричала одна из женщин, - что это с молодцом сделалось? Никак он полоумный... Смотри-ка, дедушка, как он пустился от нас бежать! Прямехонько к Волге... Ах, господи боже мой! долго ли до греха! как сдуру-то нырнет в воду, так и поминай как звали!

Как громом пораженный последними словами старика, Юрий, не видя ничего перед собою, не зная сам, что делает, пустился бежать по узкой улице, ведущей к Волге. В ушах его раздавались слова умирающего отца; ему казалось, что его преследуют, что кто-то называет его по имени, что множество голосов повторяют: "Вот он! вот Милославский". Вся кровь застыла в его жилах. Вдруг ему послышалось, что вслед за ним прогремел ужасный голос: "Да взыдет вечная клятва на главу изменника!" Волосы его стали дыбом, смертный холод пробежал по всем членам, в глазах потемнело, и он упал без чувств в двух шагах от Волги, на краю утесистого берега, застроенного обширными сараями.

Солнце было уже высоко, когда Милославский очнулся; подле него стоял Алексей.

- Слава тебе господи! - вскричал он, заметив, что Юрий пришел в себя. - Ну, перепугал ты меня, боярин! Что это с тобой сделалось?

- Где я? - спросил Милославский, взглянув с удивлением вокруг себя,

- На берегу Волги. Как помиловал тебя господь, Юрий Дмитрич?! И что с тобою сделалось? Мне сказали на площади, что ты пошел вниз под гору, я за тобой следом; гляжу: сидишь смирнехонько подле какого-то старичка; вдруг как будто б тебя чем обожгло, как вскочишь да ударишься бежать! я за тобой, а ты пуще! я ну кричать: "Постой, Юрий Дмитрич, постой! не беги!" - а ты пуще... Ну, веришь ли, осип кричавши: "Куда, боярин, куда?" Гляжу, прямо к Волге... сердце у меня замерло! Да, слава богу, что тебя оморок ошиб прежде, чем ты успел добежать до реки. И то беда, уж оттирал, оттирал тебя... и водой прыскал, и вином тер... насилу-то очнулся. Да что это, боярин, с тобою попритчилось?

- Так, Алексей, ничего! Теперь мне лучше. Но скажи... мне помнится, я слышал чей-то голос... кто возле меня предавал проклятию изменника?

- Какого изменника, боярин? Я ничего не слышал.

- Ничего? А что за народ толпится вокруг этих сараев? О чем они говорят? Чу! слышишь? Они называют меня по имени.

- И, нет, Юрий Дмитрич! это тебе чудится. Разве не видишь, сюда складывают все, что нижегородцы нанесли на площадь.

- На площадь? Я также был на площади?

- Как же, боярин!

Юрий провел рукою по глазам и, как будто бы пробудившись от глубокого сна, сказал:

- Да! да! теперь я вспомнил... Мы остановились здесь у боярина Истомы-Туренина...

- Да, Юрий Дмитрич; и, чай, он ждет тебя к обеду.

Юрий при помощи Алексея приподнялся на ноги и только что хотел идти, как вдруг позади его кто-то сказал:

- Здравствуй, боярин! Милости просим! добро пожаловать к нам в Нижний Новгород!

Милославский невольно вздрогнул и, бросив быстрый взгляд на того, кто его приветствовал, узнал в нем тотчас таинственного незнакомца, с которым ночевал на постоялом дворе.

- Ну вот, не отгадал ли я! - продолжал незнакомец. - Бог привел нам опять увидеться.

- Так это ты! - вскричал Алексей. - Я было и на площади признал тебя, да боялся вклепаться. Ну, Козьма Минич, дай бог тебе здоровья! красно ты говоришь!

- Как! - сказал Юрий. - Ты тот знаменитый гражданин?

- И, боярин! я просто гражданин нижегородский и ничем других не лучше. Разве ты не видел, как все граждане, наперерыв друг перед другом, отдавали свои имущества? На мне хоть это платье осталось, а другой последнюю одежонку притащил на площадь: так мне ли хвастаться, боярин!

- Но разве не ты первый?

- Ну да... я первый заговорил - так что ж? Велико дело! Нельзя ж всем разом говорить. Не я, так заговорил бы другой, не другой, так третий... А скажи-ка, боярин, уж не хочешь ли и ты пристать к нам? Ты целовал крест королевичу Владиславу, а душа-то в тебе все-таки русская.

- К несчастью, ты говоришь правду! - сказал со вздохом Юрий.

- А почему ж к несчастию? Скажи мне, легко ль тебе было присягать польскому королевичу?

- Ах! видит бог, нет!

- А для чего ж ты это сделал?

- Для того, что был уверен и теперь еще... да, и теперь еще надеюсь, что этой жертвою мы спасем от гибели наше отечество.

- Вот видишь ли: все-таки у тебя отечество на уме. Послушай, я скажу тебе побасенку, боярин. Один мужичок, переплывая через реку, стал тонуть. У него было три сына: меньшой, думая, что он один не спасет его, принялся кричать, рвать на себе волосы и призывать на помощь всех проходящих; между тем мужик выбился из сил, и когда старший сын бросился спасать его, то насилу вытащил из воды и чуть было сам не утонул с ним вместе. На берегу стоял третий сын, или, лучше сказать, пасынок; он не просил помощи, да и сам не думал спасать утопающего отца, а рассчитывал, стоя на одном месте, какая придется ему часть из отцовского наследия. Как ты думаешь, боярин? хоть меньшему сыну и не за что сказать спасибо; а по мне все-таки честнее быть им, чем пасынком.

Юрий молча пожал руку Минина, который продолжал:

- Чему дивиться, что ты связал себя клятвенным обещанием, когда вся Москва сделала то же самое. Да вот хоть, например, князь Димитрий Мамстрюкович Черкасский изволил мне сказывать, что сегодня у него в дому сберутся здешние бояре и старшины, чтоб выслушать гонца, который прислан к нам с предложением от пана Гонсевского. И как ты думаешь, кто этот доверенный человек злейшего врага нашего? Сын бывшего воеводы нижегородского, боярина Милославского.

- Да это господин мой! - вскричал Алексей.

- Как! так это ты, Юрий Дмитрич? - сказал Минин, сняв почтительно свою шапку и устремив на Милославского взор, исполненный душевного сострадания. - Ну, жаль мне тебя! Кому другому, а тебе куда должно быть тяжело, боярин!

- Я исполню долг свой, Козьма Минич, - отвечал Юрий. - Я не могу поднять оружия на того, кому клялся в верности; но никогда руки мои не обагрятся кровию единоверцев; и если междоусобная война неизбежна, то... - Тут Милославский остановился, глаза его заблистали... - Да! - продолжал он, - я дал обет служить верой и правдой Владиславу; но есть еще клятва, пред которой ничто все обещания и клятвы земные... Так! сам господь ниспослал мне эту мысль: она оживила мою душу!

В самом деле, давно уже лицо Милославского не выражало такой твердой решимости и спокойствия. Вся бодрость его возвратилась.

- Прощай, почтенный гражданин! - сказал он Минину - Я спешу теперь в дом боярина Туренина и через несколько часов явлюсь вместе с ним пред лицом сановников нижегородских, в числе которых надеюсь увидеть и тебя. Повторяю еще раз, я исполню долг мой; но... прошу тебя - не осуждай меня прежде времени!

Михаил Загоскин. Юрий Милославский, или Русские в 1612 году