Загрузка...

Юрий Милославский, или Русские в 1612 году. Часть третья, глава VII

 

В этот самый день, в который, по необычайному стечению обстоятельств, Милославский нарушил обет, данный им накануне: посвятить остаток дней своих безбрачной жизни, часу в десятом ночи какой-то бедный прохожий, в изорванном сером кафтане, шел скорыми шагами вдоль большой московской дороги, проложенной в этом месте по скату глубокого оврага, поросшего густым лесом. Миновав длинный и узкий мост, перекинутый чрез тонкую пойму, прохожий вышел на небольшую поляну, пересекаемую поперечной дорогою. Ночь была лунная, и, несмотря на густую тень от деревьев, можно было без труда различать все предметы. Прохожий, достигнув перекрестка, остановился, вздрогнул и с ужасом отступил назад: освещенная полным месяцем, вся правая сторона поляны была покрыта кучами мертвых тел. Пораженный этим неожиданным зрелищем, прохожий стоял уже несколько минут неподвижно на одном месте, как вдруг слабый, едва слышный стон долетел до его слуха, и в то же время ему показалось, что среди большой груды тел, в том самом месте, где поперечная дорога выходила на поляну, кто-то приподнял с усилием голову и, вздохнув тяжело, опустил ее опять на землю. Подойдя поближе, прохожий увидел, что этот несчастный, покрытый глубокими язвами, один из всех сохранил еще признаки жизни. В то время как человеколюбивый незнакомец, желая, по-видимому, подать какую-нибудь помощь раненому, заботливо над ним наклонился, он снова сделал движение и повернулся лицом к стороне, освещенной луною.

- Правосудный боже! - вскричал прохожий, отступив назад и сложа крестообразно свои руки. - Это он! это тот надменный и сильный боярин! Итак, исполнилась мера долготерпения твоего, господи! Но он дышит... он жив еще... Ах! если б этот несчастный успел примириться с тобою! Но как привести его в чувство? - прибавил прохожий, посмотрев вокруг себя. - Изба полесовщика недалеко отсюда... попытаюсь...

Он приподнял раненого, в котором читатели, вероятно, узнали уже боярина Кручину-Шалонского, положил его на плеча и, сгибаясь под этой ношею, пошел вдоль поперечной дороги, в конце которой мелькал сквозь чащу деревьев едва заметный, тусклый огонек.

Почти в то же самое время Милославский и его супруга выехали из села Кудинова; впереди ехал провожатый их, татарин Темрюк, а позади Алексей и сенная девушка. Во все время, пока до их слуха долетали еще громкие крики и веселые песни, Анастасья наблюдала глубокое молчание и, вздрагивая при каждом новом радостном восклицании, которое доносил до них отголосок, с трепетом прижималась к Милославскому. Но когда вокруг их все утихло и мало-помалу стало потухать бледное зарево от пылающих костров, вокруг которых пировала буйная толпа ее палачей, она, казалось, стала дышать свободнее и, наконец, сказала робким, исполненным прелести голосом:

- Ты молчишь, Юрий Дмитрия! Промолви хотя словечко... Ах! одно твое слово ласковое, один твой привет могут уменьшить скорбь несчастной сироты.

- Анастасья! - отвечал тихим голосом Юрий. - Я сам сирота, и мне ли, горькому, бесталанному, утешать тебя в несчастии, когда для самого меня нет утешенья на белом свете? Ах! не на радость соединил тебя господь со мною!

- Не на радость! Нет, Юрий Дмитрич, я не хочу гневить бога: с тобой и горе мне будет радостью. Ты не знаешь и не узнал бы никогда, если б не был моим супругом, что я давным-давно люблю тебя. Во сне и наяву, никогда и нигде я не расставалась с тобою... ты был всегда моим суженым. Когда злодейка кручина томила мое сердце, я вспоминала о тебе, и твой образ, как ангел-утешитель, проливал отраду в мою душу. Теперь ты мой, и если ты также меня любишь...

- Люблю ли я тебя! - вскричал Милославский. - Тебя! Ах, Анастасья! помнишь ли, в Москве, у Спаса на Бору? Я не знал, кто ты, когда в первый раз тебя увидел, но сердце мое забилось от радости... Мне казалось, что я встретился с тобою после долгой разлуки, что я давно тебя знаю... что я не мог не знать тебя! Несчастный! я забыл все... забыл, что стою в храме божием... Недоконченная молитва замерла на устах моих... Нет! я согрешил еще более: в безумии моем я молился не на лики святых угодников... Анастасья! я видел одну тебя! Так я прогневил господа и должен сносить без ропота горькую мою участь; но ты молилась, Анастасья! в глазах твоих, устремленных на святые иконы, сияла благодать божия... я видел ясно: никакие земные помыслы не омрачали души твоей... тебя не тяготит ужасный грех поруганной святыни! За что ж господь наказал нас обоих?

- Не греши, Юрий Дмитрич! К чему этот безрассудный ропот? Всевышний посетил нас скорбию, мы оба сироты; но разве он до конца нас покинул? И должны ли мы искушать его милосердие в ту самую минуту, когда он, сжалясь над нами, соединил нас навеки?

- Навеки! - повторил вполголоса Юрий. - Ах, Анастасья!

- Да, мой милый, мой сердечный друг! одна смерть может разлучить нас... Дай мне свою руку, радость дней моих, ненаглядный мой! Не правда ли, ты никогда не покинешь твоей Анастасии... никогда? Чувствуешь ли ты, - продолжала она голосом, исполненным неизъяснимой нежности, прижимая руку Юрия к груди своей, - чувствуешь ли, как бьется мое сердце? Оно живет тобою! И если когда-нибудь ты перестанешь любить меня...

- Никогда! никогда! - прошептал Юрий, покрывая пламенными поцелуями ее трепещущую руку.

- Бесценный мой! избавитель мой! О, как снова мне жизнь становится мила! Она твой дар, мой возлюбленный! она вся принадлежит тебе! Ах! повтори еще раз, что ты меня любишь!

- Более всего на свете! - вскричал Милославский, забыв на минуту весь ужас своего положения.

- И ты можешь роптать на промысл божий? и я смею называть себя сиротою, когда ты супруг мой?

Как пробужденный от глубокого сна, Юрий вздрогнул.

- Твой супруг! - повторил он, отдернув с ужасом свою руку.

- Что с тобою, мой милый друг? - спросила робким голосом Анастасья.

Юрий не отвечал ни слова.

- Ты молчишь? - продолжала она. - Ах! говори, Юрий Дмитрич, скажи, чем могла я прогневить тебя?

- Анастасья, - отвечал, наконец, Милославский, - я не ропщу... я покоряюсь воле всевышнего; но мы несчастливы, мой друг, очень несчастливы!

- Нет, пока ты называешь меня своей супругою... пока я принадлежу тебе...

- Но знаешь ли ты, сирота злополучная? Так! к чему откладывать! для чего томить тебя медленной смертью! Анастасья! я не супруг твой!

- Ты не супруг мой? Но не ты ли сейчас обошел со мною налой церковный? Не с тобою ли я поменялась этим перстнем?

- Чтоб спасти тебя, я должен был это сделать; но я не могу быть ничьим супругом.

- Не можешь?

- Да, Анастасья! Вчера, над гробом преподобного Сергия, я клялся оставить свет и произнес обет: по окончании брани возложить на себя одежду инока.

- Милосердный боже! Так для чего ж, жестокий, ты не дал мне умереть?

- Выслушай меня, Анастасья, и не осуждай меня!

Юрий стал рассказывать, как он любил ее, не зная, кто она, как несчастный случай открыл ему, что его незнакомка - дочь боярина Кручины; как он, потеряв всю надежду быть ее супругом и связанный присягою, которая препятствовала ему восстать противу врагов отечества, решился отказаться от света; как произнес обет иночества и, повинуясь воле своего наставника, Авраамия Палицына, отправился из Троицкой лавры сражаться под стенами Москвы за веру православную; наконец, каким образом он попал в село Кудиново и для чего должен был назвать ее своей супругою. Анастасья с необыкновенной твердостью выслушала весь рассказ его; но когда он кончил, она завернулась в свою фату, зарыдала, и горькие слезы рекой полились из глаз ее.

Юрий молча продолжал ехать подле нее; несколько раз он хотел возобновить разговор, но слова замирали на устах его; и что мог бы он сказать в утешение несчастной, горькой сироте?

Вдали мелькнул огонек; Темрюк остановил свою лошадь и, обращаясь к Юрию, сказал:

- Видишь, боярин? вон там, за этими деревьями? Это Хотьков монастырь. Чай, теперь вы и без проводника доедете; дорога прямая; а мне пора и отдохнуть. Вот другие сутки, как я глаз не сводил.

Юрий отпустил своего провожатого, и через четверть часа наши путешественники доехали до монастырских ворот. Не скоро достучались они привратника; наконец, калитка отворилась, и монастырский слуга, протирая заспанные глаза, спросил сердитым голосом:

- Кто тут? что за полуночники такие? - но, узнав Анастасью, вскрикнул от радости и побежал доложить о ней игуменье. Путешественники сошли с лошадей.

Анастасья молчала, Юрий также; но, когда через несколько минут ворота отворились и надобно было расставаться, вся твердость их исчезла. Анастасья, рыдая, упала на грудь Милославского.

- Прости, мой избавитель! - говорила она, всхлипывая, - прости навсегда!

- Навсегда! Нет, Анастасья! - вскрикнул Юрий, заключив ее в свои объятия, - когда мы оба проснемся от тяжкого земного сна для жизни бесконечной, тогда мы увидимся опять с тобою! И там, где нет ни плача, ни воздыханий, там - о милый друг! я снова назову тебя моей супругою!

Анастасья вырвалась из его объятий. Тяжелые во рота заскрипели, застучал железный запор, привратник захлопнул калитку, и Юрий, вскочив на коня, помчался вихрем от стен обители, в которой, как в безмолвной могиле, он похоронил навсегда все земное свое счастье.

Оставим на несколько времени Юрия, который спешил в крови врагов или в своей собственной утопить мучительную тоску свою, и перенесемся в хижину, где, осыпанный проклятиями, заклейменный позорным именем предателя, некогда сильный и знаменитый боярин, но теперь покинутый целым миром, бесприютный страдалец боролся со смертию. До половины вросшая в землю, освещенная одним восковым огарком, который теплился перед иконами, лачужка полесовщика была в эту минуту последним земным жилищем богатого боярина Кручины, привыкшего жить с царскою пышностию. Несколько снопов соломы, брошенных на скамью, заменяли роскошное пуховое ложе, а вместо толпы покорных рабов един бедный, покрытый изорванным рубищем нищий сидел у его изголовья. Испустя тяжелый вздох, умирающий очнулся от своего беспамятства и открыл глаза; несколько минут его тусклые, безжизненные взоры оставались неподвижными; наконец, мало-помалу он стал различать окружавшие его предметы. С большим усилием он поднял руку и молча поднес ее к запекшимся кровию устам своим. Нищий подал ему ковш с водою, и боярин, утолив свою жажду, промолвил невнятным голосом:

- Где я?

- В избе, у доброго человека, - отвечал нищий.

- Кто говорит со мною?

- Это я, Федорыч: Митя.

- Где мои слуги?

- Твои слуги! Бедняжка! Ты всех их отпустил на волю, Федорыч!

- Где дочь моя?

- Как? так и она, сердечная, была с тобою? Голубушка моя! Ну, Федорыч, пришла беда - растворяй ворота!

- Ах! я начинаю вспоминать... убийцы! кровь! Так... они умертвили ее! злодеи! А я жив еще! Зачем! для чего?

- Как зачем, Федорыч? Подумай-ка хорошенько. Ведь благочестивую дочь твою врасплох бы не застали: она всегда, как чистая голубица, готова была принять жениха своего. А что б ты стал делать, горемычный, если бы господь не умилосердился над тобою и не дал тебе времени принарядиться да раззнакомиться с твоими приятелями? Оглянись-ка, Федорыч! посмотри, сколько их стоит за тобою! и гордость, и злость, и неправда, и убийство, и всякое нечестие... Эй, Федорыч! не губи себя, голубчик! отрекись от этих друзей, не бери их с собою! Ведь двери-то на небеса небольшие - с такой оравой туда не пролезешь!

Бледные щеки Шалонского вспыхнули; казалось, все силы его возвратились: он приподнялся до половины и, устремив дикий взор на Митю, сказал твердым голосом:

- О чем ты говоришь, юродивый? чего ты от меня хочешь? Покаяния? Нет! поздно! Если все правда, чему я верил в ребячестве, то приговор мой давно уже произнесен!

- И, Федорыч, Федорыч! Кто это тебе сказал?

- Да, если из двух дорог я выбрал одну и шел по ней всю жизнь мою, то могу ли перед смертью возвратиться опять на перепутье?

- Можешь ли? - перервал Митя, и глаза его заблистали необыкновенным огнем, и кроткое величие праведника изобразилось на челе его, выражавшем до того одно простодушие и смирение. - Можешь ли? - повторил он вдохновенным голосом. - Ничтожное, бренное создание! Тебе ли полагать пределы милосердию божию? Тебе ли измерять неизмеримую любовь творца к его созданию? Так! с юности твоей преданный лукавству и нечестию, упитанный неповинной кровию, ты шел путем беззакония, дела твои вопиют на небеса; но хуже ли ты разбойника, который, умирая, сказал: "Помяни мя, господи! егда приидеши во царствии твоем!" И едва слова сии излетели из уст убийцы - и уже имя его было начертано на небеси! Едва, омытая кровию спасителя, душа его воспарила в горние селения - и уже навстречу ей спешил сам искупитель! О боярин! возведи скорбящий взор к отцу нашему, пожелай только быть вместе с ним, и он уже с тобою, и он уже в душе твоей!

Как истомленный жаждою в знойный день усталый путник глотает с жадностию каждую каплю пролившего на главу его благотворного дождя, так слушал умирающий исполненные христианской любви слова своего утешителя. Закоснелое в преступлениях сердце боярина Кручины забилось раскаянием; с каждым новым словом юродивого изменялся вид его, и, наконец, на бледном, полумертвом лице изобразилась последняя ужасная борьба порока, ожесточения и сильных страстей - с душою, проникнутою первым лучом небесной благодати.

- Как! - сказал он после продолжительного молчания, - ты, которого я выгнал с позором из дома своего... над кем ругался, кого осыпал проклятиями... кто должен меня ненавидеть... желать моей вечной погибели...

- Твоей погибели! Ах! ты не знаешь... ты не вкусил еще всей сладости любви христианской, боярин... Твоей погибели! Пусть господь возьмет остаток дней моих за одно мгновение твоего душевного покаяния! Но что я говорю... бессмысленный! Нужна ли эта ничтожная жертва, дабы подвигнуть к милосердию того, кто есть беспредельная любовь... которая наполняет уже твою душу, боярин? Так я вижу благодать всевышнего в твоих потухающих взорах! Ты плачешь? Плачь, боярин, плачь! Эти слезы... о! приветствуй сих посланников небесных!

Кто может описать чувство умирающего грешника, когда перст божий коснулся души его? Он видел всю мерзость прошедших дел своих, возгнушался самим собою, ненавидел себя; но не отчаяние, а надежда и любовь наполняли его душу.

- Милосердный боже! - воскликнул он, проливая источники слез, - для чего я не могу продлить моей позорной жизни? Для чего в болезнях, страданиях, покрытый язвами, от всех отверженный, всеми презираемый, я не могу изгладить продолжительным покаянием хотя сотую часть моих тяжких беззаконий!

- Их нет уже, боярин! - сказал с восторгом Митя. - Твои слезы смыли их... первые слезы кающегося грешника... О! какое веселие, какое торжество готовится на небесах, когда я, окаянный, недостойный грешник, скрывающий гордость и тщету даже под сим бедным рубищем, не нахожу слов для изъяснения моей радости!

Ослабевши от сильного душевного потрясения, боярин Кручина опустился на свое ложе; предвестница близкой смерти, лихорадочная дрожь пробежала по всем его членам...

- Митя, Митя! - сказал он прерывающимся голосом, - конец мой близок... я изнемогаю! Если дочь моя не погибла, сыщи ее... отнеси ей мое грешное благословение... Я чувствую, светильник жизни моей угасает... Ах, если б я мог как православный, умереть смертью христианина! Если б господь сподобил меня... Нет, нет! Достоин ли убийца и злодей прикоснуться нечистыми устами... О, ангел-утешитель мой! Митя! молись о кающемся грешнике!

Вдруг кто-то постучался у окна.

- Кто тут? - спросил Митя.

- Священник из села Никольского, - отвечал незнакомый голос.

- Священник! - вскричал юродивый.

- Да, добрый человек! Я еду с требою к умирающему, да заплутался; не выведешь ли меня на большую дорогу?

- Слышишь ли, Тимофей Федорович? Сомневайся еще в милосердии божием! Войди, батюшка, здесь также есть умирающий.

- Митя! - вскричал Кручина, - приподыми меня! пособи мне встать... Нет! оставь меня... я чувствую в себе довольно силы...

Боярин приподнялся, лицо его покрылось живым румянцем, его жадные взоры, устремленные на дверь хижины, горели нетерпением... Священник вошел, и чрез несколько минут на оживившемся лице примиренного с небесами изобразилось кроткое веселие и спокойствие праведника: господь допустил его произнести молитву: "Днесь, сыне божий, причастника мя приими!"

Он соединился с своим искупителем; и когда глаза его закрылись навеки, Митя, почтив прах его последним целованием, сказал тихим голосом:

- Прости, Тимофей Федорович! веселись в горних селениях, избранный для прославления неизреченного милосердия божия! Ты жил как злодей и кончил жизнь как праведник... Блаженна часть твоя: над тобой совершилась великая тайна искупления!

Михаил Загоскин. Юрий Милославский, или Русские в 1612 году