Загрузка...

Третий пол. Колеблющиеся напряжения в поле. От наибольшего к наименьшему


Дабы у читателя не могло остаться сомнения в объективной верности моих наблюдений-размышлений, я приведу факты из медицины. 

Наибольшее половое напряжение 

"R. L., купец 36 лет, был консультируем мною в апреле 1899 г. по поводу частых возбуждений и следовавших иногда за этим семяизвержений среди дня, без всякого повода. Родители были вполне здоровы. L. - нормального, достаточно крепкого телосложения, с 29 лет женат. Сурово воспитанный в своей юности, уже с 12 лет стал тайно предаваться онанизму, считая в среднем один-два раза в день. 16 лет имел первое соитие, и с той поры имел весьма много половых сношений с самыми различными женщинами. Он допускает число половых сношений с одной женщиной, с которой был в связи, около 250-300 в год. В брачной жизни его половой аппетит, если можно так выразиться, был настолько велик, что жена его неотступно просила его для ее облегчения где-либо в ином месте удовлетворять свою похоть. Половое возбуждение особенно вспыхивало у него при работе. Во время занятий в конторе у него внезапно, моментально наступало, без какого-либо повода, состояние возбуждения, сопровождавшееся сильным волнением и дрожанием всего тела. Похоть была так велика, что он должен был бросать занятия, чтобы как можно скорее иметь соитие с первым встречным женским субъектом. Холодные души (ручным аппаратом Moosdort Hochhausler'a), применявшиеся по моему совету, лишь весьма редко могли ослабить его satyriasis, порой отдаляя лишь на некоторое время приступы. Несравненно лучше действовал бром в соединении с лупулином, "геср. шипучая бромистая соль" (Проф. Роллендер. "Половое влечение", стр. 80-81). 

Наблюдения над половым влечением высоких степеней у женщин очень многочисленны. Я приведу следующие. 

Д-р Гарнье сообщает следующий факт. 

"Генриетте С. 31 год. С самого раннего возраста один вид мальчиков действовал на нее с непонятной возбуждающей силой. Выйдя замуж очень молодой, она не могла найти в супружеских отношениях удовлетворения своей почти беспрестанной потребности в половом акте. Она обзаводилась множеством любовников и приводила в глубокое отчаяние своего мужа, так как безнравственное поведение ее получило огласку. 

Когда ее вдруг охватывала непреодолимая потребность полового акта, она пыталась бороться со своим желанием, но вскоре оказывалась до того всецело в его власти, что выбегала на улицу и принималась охотиться за самцом. 

Но помимо таких непреодолимых импульсивных припадков - и в нормальном своем состоянии ей достаточно встретить крепкого, хорошо сложенного мужчину, чтобы почувствовать себя охваченной жаждой совокупления, одно представление о котором способно, впрочем, вызвать у нее сладострастный спазм; такие спазмы бывают у нее по шести и по семи раз в один и тот же день". 

"Вот другой поразительный случай. Женщина с детского возраста испытывала необычайное влечение к половым наслаждениям. 

Когда ей было всего 8 лет, на нее действовал возбуждающе вид совокупляющихся животных, причем ее неудержимо влекло дотрагиваться до них. 

В 17 лет она вышла замуж за человека 36 лет, очень крепкого, объятия которого по нескольку раз сряду оставляли ее все же неудовлетворенной; случалось даже часто так, что после троекратных естественных сношений ей необходимы были лесбийские приемы для того, чтобы чувственность ее вполне насытилась. 

В 49 лет, будучи уже матерью восьмерых детей, она овдовела. После двух месяцев абсолютного воздержания желания снова начали неотступно осаждать ее. Умом ее непрерывно владело одно - по ночам самые эротические сны, в бодрствующем состоянии самые сладострастные мысли и представления. 

Побежденная ими, она поддалась рукоблудию и только таким образом могла бороться со своими беспрестанно томившими ее желаниями, не давая подозревать никому об этом половом возбуждении своем". (Скромность. В. Р.) 

Д-р Трэда сообщает очень интересный случай сильного полового влечения. 

"Г-жа V., среднего роста, но очень сильного сложения, обладавшая очень приличным выражением лица, большой учтивостью в обращении и разговоре, большой сдержанностью в манерах, поступила ко мне в приют 17 января 1854 года. 

Будучи спрошена обо всем необходимом, она превосходно отвечала на все вопросы, принялась за работу и, несмотря на свои 69 лет, делала все очень быстро и хорошо; всегда спокойно и ровно настроенная, всегда усидчиво работающая, она послушно отправлялась, когда ее звали, за стол или на прогулку. 

Решительно ничто ни в наружности ее, ни в поступках не могло внушить, за все время ее пребывания в лечебнице, ни малейшего подозрения о ее ненормальности. 

В течение целых 4 лет ни одного непристойного слова, ни одного жеста, ни малейшего движения, которое обнаружило бы волнение или раздражительность, или нетерпение. Она превосходно сознавала, что она в заключении, но злоупотребить свободой была абсолютно неспособна. 

Всю свою жизнь, от ранней юности, она отыскивала мужчин и отдавалась им. Молодой девушкой она приводила в отчаяние своих родителей, подвергая их своим поведением позору и унижению. 

Отличаясь самым послушным, самым приветливым и самым веселым характером, она краснела при всяком обращении к ней, опускала глаза каждый раз, когда оказывалась в многолюдном обществе, но стоило ей очутиться наедине с мужчиной - старым ли или молодым, или даже с ребенком, - она внезапно и мгновенно преобразовывалась, подымала юбки и нападала с самой дикой энергией на того, кто сделался предметом ее исступленной любви. В такие моменты это была настоящая Мессалина, но всего за несколько мгновений до того ее можно было принять за невинную девушку. 

Иногда ей случалось натолкнуться на сопротивление и даже на серьезное внушение, но гораздо чаще она встречала добровольное согласие. 

Несмотря на неоднократные приключения такого печального рода, ее родителям удалось выдать ее замуж, причем они надеялись, что это положит конец ее расстройству. Но для нее замужество явилось только лишним скандалом. 

Она любила своего мужа неистовой любовью, но так же неистово она любила всякого мужчину, с которым случай приводил ее остаться наедине, - и обнаруживала в таких случаях столько предусмотрительности и ловкости, что сбивала с толку всякий надзор и очень часто добивалась, чего хотела. 

Под первым попавшимся и тут же на месте придуманным предлогом она зазывала к себе то рабочего, отрывая его от работы, то случайного прохожего на улице, то молодого мастерового, то слугу, то мальчика, возвращающегося из школы. 

Разговоры, которые она с ними заводила в подобных случаях, были до такой степени невинны, что всякий направлялся за ней вполне доверчиво, нисколько не задумываясь. 

Неоднократно случалось, что такой гость бил или обкрадывал ее, - но это не мешало ей снова зазывать к себе. 

Этот образ жизни она продолжала вести даже тогда, когда сделалась бабушкой. 

Однажды она зазвала к себе мальчика 12 лет, уверив его, что мать его должна прийти к ней. Она дала ему конфет, целовала его, ласкала; но потом, когда она хотела раздеть его и начала непристойно прикасаться к нему, инстинктивная нравственность ребенка возмутилась: он ее ударил и убежал. Дома он все рассказал своему брату, молодому человеку 24 лет; тот пошел в указанный мальчиком дом и безжалостно побил скверную женщину, сказав ей на прощанье: 

- В подобных случаях следует расправляться своим судом, чтобы не пачкать оглаской свое имя, имея дело с подобными особами. Надеюсь, что этот урок отобьет у вас охоту проделать еще раз подобное с кем-нибудь другим. 

Во время этой сцены зашел зять женщины; он сразу догадался обо всем раньше, чем услышал слово, и сам стал на сторону того, кто учинил этот быстрый самосуд. 

Ее заточили в монастырь. Там ее нашли такой доброй, такой кроткой и послушной - розовой и невинной, как молодая девушка, - что никто не хотел верить возможности того, чтоб она когда-нибудь могла совершить малейший проступок; ее решили освободить от искупления, так она завоевала симпатии и доверие всего населения монастыря ревностью, с которой она предавалась религиозным обрядам. 

Но, едва очутившись на свободе, она снова начала по-прежнему скандалить. И так проходила вся ее жизнь. 

Она отравила всю жизнь своего мужа и своих детей. Но они надеялись, по крайней мере, что на помощь ей явится время, что, когда она постареет, умерится пожиравшее ее пламя. Они ошиблись, однако. Чем более она предавалась этим излишествам и чем более она тучнела, тем неудержимее становилось ее расстройство. 

Непостижимо, каким образом при таких низменных склонностях и таких позорных привычках могла уцелеть такая кротость в выражении лица, такое спокойное достоинство манер, как мог сохраниться такой молодой голос и такая прозрачная ясность взгляда. 

Когда она овдовела, дети не могли ее оставить жить у себя - для них она была предметом ужаса; они назначили ей пенсию и предоставили ей устроиться отдельно. 

Когда она стала старухой, она вынуждена была оплачивать благосклонность, которую ей оказывали; и так как маленькой пенсии, которую она получала, ей для этих надобностей не хватало, то она работала с неутомимой энергией, чтобы иметь возможность заводить много любовников. 

При взгляде на эту женщину, вечно бодро трудящуюся над иголкой, обходящуюся без очков в 70 с лишком лет, всегда чисто и опрятно одетую, с простой и честной наружностью, с открытым лицом, - никто никогда не догадался бы обо всех проделанных ею гадостях. Когда нам все это рассказали, мы совершенно не поверили бы, если бы не получили вскоре несомненных доказательств. 

Мы видели некоторых из этих жалких негодяев, получавших от нее плату за свое мерзкое ремесло. Они являлись к нам рассказывать, как она трудолюбива, уверяли нас в ее безупречной нравственности, - и все это в надежде, что ее освободят и они снова будут получать свою плату. 

При всем отвращении, которое нам внушали эти проходимцы, мы не могли удержаться, чтобы не вырвать у одного из них признание о подробностях их бесстыдной любви. 

Эта презренная женщина, это чудовище сохранило до последнего дня свое спокойствие, свою неизменную кротость и честную наружность. Она умерла 27 мая 1853 г., 73-х лет от роду". 

Рассказ вполне поразительный, достойный долгих, многолетних размышлений. Что такое этот субъект? Несла в себе как бы трех человек, имела тройной запас жизни! Если "человек" есть зло, если "жизнь" есть зло осудите ее. Другого мотива для осуждения она не дала заметить в себе. 

Все приведенные случаи заимствованы из книги доктора Жафф Кофейлона. Наблюдения свои он сопровождает еще следующим, которое повторяется и в других книгах о том же предмете. 

"В числе подобных женщин нередко встречаются такие, у которых сильнейшие половые стремления соединяются с проявлениями религиозного восторга. Они то посвящают себя чрезмерным подвигам благочестия, при самом строгом аскетизме; то разыскивают мужчин, потеряв сон, и произносят речи, в которых сквернословие смешано с мистическими идеями. Они напоминают, по своим манерам, богомолок, но при этом жестикуляция их бывает часто непристойна. 

"Бред их, - говорит Бушеро, - бывает то религиозный, то эротический; без малейшего перехода это следует одно за другим". 

В том самом случае, в котором один наблюдатель нашел бы религиозную манию, - другой наблюдатель, если он явится свидетелем следующего припадка, будет иметь основание признать эротическую манию". 

Последнее наблюдение необъяснимо никак с медицинской точки зрения: ибо отчего бы женщинам сильнейшего полового возбуждения не бредить: 1) вином, 2) картами, 3) базаром, толпой, улицей, 4) банями, трактиром, кабаком? По бытовой близости этих предметов должно бы быть так. Но этого никогда нет. И оттого нет, что, сближенные в быту, они корнями лежат как бы в противоположных полушариях. Бред как явление, где наименее участвует преднамере-ние и сознание, всегда указывает корневую близость вещей, соединяет космологически-родственное, метафизически-родственное. Так же точно совершенно необъяснимы эти феномены и с ас-кетическо-христианской точки зрения - с точки зрения бестелесно-духовной, скотеско-религиозной: ибо, очевидно, если бы действительно религия заключала в себе плото-умерщвляющие идеалы, если бы она с полом не имела ничего общего и даже была бы противопо-ложна ему, исключала бы его, - то повышение половой импульсивности сопровождалось бы безбожием, голизной и опустошенностью религиозного чувства, падением религии, неупомина-нием о ней, в бреду ли, наяву ли, никогда! Разное религия и пол - и нет их соединения в бреду, в словах, в мысли! Но если мы допустим то, что пол и действительная истинная религия имеют не только корневую близость, но и корневое тожество, единство, слиянность или, точнее, целость одного и того же существа, то все эти феномены не только объяснятся, но мы о них скажем, что "иначе и не могло быть"... При этом я совершенно допускаю, что "половой бред" в этих медицинских случаях есть "ерунда", как "ерундою" же является и религиозный бред этих субъектов: это уже не меняет дела и ничего не изменяет в заключениях. Ведь и обычный бред обычных сумасшедших есть, однако же, психический бред или логическая нелепость, все-таки тем не менее логический, все-таки тем не менее психический, из этого моря, из этого океана взятый. Поэтому как только "эротический бред" путается с "религиозным бредом" - мы заключаем с неизбежностью, что "та капля" и "эта капля" - из одного моря! Иначе нельзя: ведь никто же лепет идиота не отнесет к кожным явлениям, маниакальные идеи не назовет феноменом перерождения мускульной ткани, и проч. Такой "абдекарабды" никто не скажет: но значит и разъединить пол и религию было бы научной "абдекарабдою". Если "бредовые", т. е. нелепые, явления лежат тем не менее рядом, то очевидно, ясные и спокойные явления двух этих порядков текут не только рядом же, но это есть даже одна текущая река, одни воды, дающие в одной части спокойную и ясную религию, как наше отношение к Богу, как связь с Небом, как чувство Судьбы и Провидения, как мистику и трепет перед "миром Иным", "миром Еще", поверх эмпирической, наличной действительности; и в другой части влекущие к сближению, к совокуплению, к рождению детей, к жизни бесконечной здесь на земле,.. Только христианство могло отвернуться, или, как теперь очевидно, попыталось отвернуться от этого, и через это потрясти очаги рождения, разрушить недра мира, как бы проколоть иглой мировой зародыш, зародышевое начало мира, зародышевую сущность мира. Попыталось и не успело: ибо люди Все-таки рождали, "во грехе" (с идеей греха) рождали, "в скверне" - но рождали. "Рождали", "рождали"... их проклинали, звали к другому (девство, монашество, аскетизм) - но все-таки они рождали и рождали: и в этом одном христианство, как выразился Достоевский, и "не удалось". А "не удалось" оно в этом одном, то "не удалось" - и во всем: ибо это-то и есть "все" его - сущность, основание и цель. Но уже постановка этой цели естественно вела к идее "конца мира", к распространению чувства, что "конец пришел", "конец близок" и даже "у дверей стоит": ибо цель эта именно включала "конец мира", но не как существо и истину, а как зов, как пожелание, как черный идеал! Таким образом, "бессеменное зачатие, поставленное как "А" в Евангелии, уже содержит его "0" - конец, катастрофу, "падающие звезды" и "серный огонь неба", и "восстание мертвецов", сих "граждан нового века", и "страшный суд". "Чем началось, тем и кончится"... Наоборот, "святое рождение" воскрешает древние, до-христианские Небеса: "мертвым" совершенно незачем исходить из могил, потому что земля не пустынна, на могилах выросли новые цветы, с памятью первых, с благоговением к первым, даже в сущности повторяющие в себе тех первых. Смерть есть не смерть окончательная, а только способ обновления: ведь в детях в точности я живу, в них живет моя кровь и тело, и, следовательно, буквально я не умираю вовсе, а умирает только мое сегодняшнее имя. Тело же и кровь продолжают жить; и в их детях снова, и затем опять в детях - вечно! Только бы, значит, "рождалось", и "я никогда не умру". Точно "снимаются сапоги": "одни сапоги", "другие сапоги"... а "ходит в них - один". Этот "один некто" и есть "Адам" - "я" "бесконечный потомок наш", меняющий паспорт, меняющий лица, ремесла и обитаемые страны, учащийся или хлебопашествующий, несчастный или счастливый, но - "один". Таким образом, смерть - у правильных субъектов и при правильной жизни безболезненная (склероз артерий, лопнувший сосуд и смерть даже без крика, без вздоха, без всякого ощущения) - есть просто способ вечно обновленного и, следовательно, вечно молодого, юного лица земли в сущности при том же ее обитателе, при одном жителе... При этом зачем же покойникам "выходить из могил", когда они преспокойно продолжают жать на ней, но не в старом и тягостном для себя самих состоянии, а в чрезвычайно счастливом состоянии полного мужества, цветущей юности и беззаботного детства! Что за счастье прожить 1 000 000 лет стариком: лучше прожить 60 лет +[60 х 3]+[60 х 3 х 3]+[60 х 3 х 3 х 3] и т. д. Т. е. жить "целым рядом" семей - уже на своих глазах, целой колонийкой - через 200 лет, целым селом - через 400 лет, целым народцем - через 1000! При этом взгляде - праведны усилия к накоплению земных сокровищ, обеспечивающих, существование: больше скота, больше земли, больше плодородия, жатвы, посевов, больше домов, крепче города, больше труда и запасов (денег); и еще другое с равным напряжением усилие - воспитание: ибо только воспитанный человек живет хорошо, есть "счастливое я", "хорошее я". 

При этом слиянии религии и пола только и является "благословенное рождение"; не в том поддельном и фальшивом виде, что оно "разрешено попом", а в том, что оно "угодно Богу", и притом из существа своего, по существу своему. Тогда неудержимость рождения становится понятной, как исполнение воли Всемогущего, Всеволящего. Тогда удерживать его никто не станет: рождается столько, сколько "хочется", и волна рождаемости есть волна этого "хочется", то подымающаяся, то опускающаяся, не сдерживаемая в одном, не сдерживаемая в другом, - как молитва в чередованиях с отдыхом. Много рождается - хорошо, один рождается - хорошо, ни одного не рождается (у кого-нибудь) - это его индивидуальное несчастье, как скинутого со счетов человечества; но в общем и для самого человечества - и это хорошо! Все хорошо, ибо все - безопасно: "нет" у одного возмещается "обилием" у другого; примеры, приведенные из нашего якобы "истощенного" поколения, показывают, до чего волна временами подымается высоко. Не надо статистики населения, ничего не надо: никакой заботы! Только бережным взором надо следить, истинные священники истинной веры должны бы следить, чтобы ни одна щепочка, ни одна соринка, ни одна злоба, ссора, ненавидение, случайное несчастное совпадение (неудачный брак, недостаточное число форм брака) не мешало чистым волнам этого "хочется", чтобы никто не нудил себя и ни к чему не нудил... 

Душа, ее неземные предчувствия, ее метафизические тревоги, ее томление по Богу - все объясняется как врожденные дары, врожденные сокровища, если самая душа, вложенная в 1/2 из матери и в 1/2 из отца, через их половое слияние, есть в то же время "капля метафизического существа", капнувшая в земные условия через этот миг их слияния. Тогда, очевидно, есть два Неба: внешнее - на которое мы смотрим, и внутреннее - которым мы живем, и оно, тоже со звездами и солнцем, как бы выстилает внутренность нас, соприсутствует каждой частице нашего организма, - физической в то же время, как и метафизической. Тогда есть два глаза - физический, такого-то устройства и из таких-то веществ, и метафизический - который видит. "Видит", "слушает", "живет" в нас метафизика, - запутанная вся в физику, в соки, кости, мускулы, нервы. Это и одно и не одно. Одно - в разделении, не одно - в слиянии. Нет крупинки в нас, ногтя, волоса, капли крови, которые не имели бы в себе "духовного начала". И как я, умерев, разделяюсь на смертную половину - вот что положат в могилу, и что во мне при жизни было "персть" и прах, ничто и могила, и на часть живую - вот что останется в детях: так во всяком волоске и кровинке есть "гроб" и "персть", чему - умереть, и эта часть кровинки меня не живит, а тянет книзу, если же она в глазу - то я ею не вижу и даже от нее происходят болезни; и есть в этой же кровинке часть, которая "к жизни", чем глаз видит, что поправляет начавшееся заболевание, что помогает врачу лечить: это ее "дух" и "жизненность", ее подъем и "вставание"... Как пол "встает" и "опускается" и это его суть: так, по типу этого, "встает" и "опускается" все в нас, в организме нашем, в душе нашей, в жизни нашей, даже в судьбе нашей! Таким образом, человек весь есть только трансформация пола, только модификация пола, и своего, и универсального; что, впрочем, и понятно, иначе и быть не может, так как он весь ведь и составлен только из двух половинок, от матернего тела, от отцовского тела, отделившихся в половых их органах и в страстном половом акте. Ничего третьего, ничего не полового там не было; и, следовательно, неоткуда взяться ничему третьему в нас, ничему не половому... И даже когда мы что-нибудь делаем или думаем, хотим или намерены якобы вне пола, "духовно", даже что-нибудь замышляем противополое - это есть половое же, но только так закутанное и преображенное, что не узнаешь лица его. Так гусеница ползает, а бабочка летает, но обе - одно существо; куколка же и совсем лежит, как мертвая, - однако и это то же существо. Человек, из полового акта вышедший и из страстно-половых частиц сложенный, есть во всем своем "я", "целом" и "дробном" - половое же существо, страстно дышащее полом и только им, в битвах, в пустыне, в отшельничестве, в аскетизме, торговле, но в самом чистом и святом виде, в самом нормальном - в семье. Торговля и политика куколки и гусеницы; а мотылек, "душа" - семья, отец-мать, сын-дочь, брат-сестра, свекор-сноха, свекровь-невестка, тетки-дяди, деды-внуки, род, круг, родной народец.

В. Розанов. Люди лунного света: